Джон Мэддокс Робертс 
Заговор в Древнем Риме

SPQR – 2

Джон Мэддокс Робертс
«Заговор в Древнем Риме»

Посвящается Геральду Пейджу, человеку, которому известно все о тайнах, истории и, конечно же, об армадиллах

ГЛАВА 1

В то лето мы узнали о кончине Митридата, который встретил смерть в старости и одиночестве. Весть была такой ошеломляющей, что поначалу никто не мог поверить. Понтийский царь был занозой в теле Римской республики на протяжении долгих лет. За это время мы настолько свыклись с его существованием, что он стал казаться нам чем‑то вроде природной стихии, такой же неотвратимой и непреложной, как рассвет. Лишь старожилы застали те времена, когда нашему государству еще не досаждал Митридат. Смерть настигла его в Киммерийском Боспоре, где он готовил очередную вылазку против Рима, намереваясь вторгнуться в его пределы по Данувию. У нашей республики никогда не было врага, отличающегося столь завидным постоянством. Как бы не пришлось по нему скучать.
Новость пришла посреди чудесного лета, одного из лучших, которые я помню на своем веку. Это было время мира и процветания. Время, когда гражданские войны Мария и Суллы изгладились из памяти, а ужасы убийств и проскрипций, казалось, навечно канули в Лету. Время, сопровождавшееся повсеместными победами римской армии. На востоке блистательных успехов добился Помпей. Разбив средиземноморских пиратов, он предпринял поход на Азию, Понт и Армению и в конечном счете стяжал славу победителя, которая по праву должна была достаться Лукуллу, заслужившему ее многолетней честной борьбой. После долгой кампании, состоявшей из нескольких вылазок, Риму был подчинен Крит. В мире не осталось ни одного государства, способного бросить нам вызов. Карфаген еще нашими предками был превращен в груду покрытых солью руин, на которых ныне не росла даже трава. Вся восточная территория – от Сицилии до Палестины – уже пребывала под каблуком Рима. Независимой оставалась лишь Парфия, а на юге – Египет. Подобный толстому и ленивому крокодилу, он не представлял собой серьезной угрозы, поэтому его даже не стоило брать в расчет. Африка с Нумидией уже давно были у нас в узде, а западная соседка Испания превратилась в римскую провинцию, платившую дань. На северных территориях обитали дикие галлы, носившие длинные волосы и штаны и служившие нашим драматургам неисчерпаемым источником вдохновения при создании комических сценок.
Однако представители эллинской цивилизации всегда умели создавать себе врагов. Несмотря на то что упомянутое лето было временем безмятежным, Рим уже стоял на краю очередной поры гражданских войн и потрясений, которые в скором времени захлестнули весь мир. Но все это случилось позже. Теперь, многие годы спустя, когда я возвращаюсь памятью в прошлое, могу сказать, что это было последнее лето старой Республики, прекратившей свое существование осенью.
Меж тем в тот год еще ничто не предвещало ее падения. К подобному развитию событий не было никаких явных предпосылок. Более того, некоторые из моих современников самозабвенно утверждали, что Рим никогда не утратит своего могущества и наш Первый гражданин сумеет восстановить Республику. Но эти заявления не имели под собой никаких оснований и могли увлечь лишь льстецов и подхалимов. Поскольку человек я уже немолодой и меня мало заботит, что подумает обо мне Первый гражданин, то буду описывать события, случившиеся после смерти Митридата, так, как видел их сам, не лукавя и не кривя душой. Если же предок Первого гражданина – Божественный Юлий – получится в моем изображении не вполне божественным, то смею заверить, что случится это только по той причине, что в те далекие времена мне, в отличие от Первого гражданина, довелось знать Гая Юлия лично. Кстати, небезызвестный потомок великого Цезаря появился на свет не раньше и не позже, а именно в тот самый год, когда Митридат отправился к праотцам. Лично я нахожу это совпадение неслучайным.
Меж тем ни одно из значимых для истории событий того лета поначалу нас ничуть не встревожило, ибо умы были заняты делами более насущными. В те дни серьезное противостояние в обществе было вызвано действиями претора Отона. Четыре года назад, находясь в должности народного трибуна, он предложил закон, который закреплял четырнадцать рядов амфитеатра за всадниками – сословием обеспеченным, но по происхождению неблагородным. Теперь же, став претором, Отон провел этот закон в жизнь. Хотя открыто взбунтоваться против него никто не смел, но всякий раз, когда он появлялся в Сенате, его встречали свистом.
Главным событием года стал Триумф Лукулла. Возвратившись в Италию четыре года назад, он обратился в Сенат за разрешением отпраздновать свою победу над Митридатом и Тиграном. Помпей, манипулировавший властью, всячески препятствовал тому, чтобы победоносному полководцу были оказаны почести триумфатора. В конце концов справедливость восторжествовала, и Сенат наградил Лукулла этим знаком отличия. Но прежде чем это случится, Лукуллу, по древнему обычаю, надлежало пребывать за городской стеной Рима. Находился он там не в одиночестве. Компанию составляли Квинт Цецилий Марций Рекс, покоритель Сицилии, и Квинт Цецилий Метелл Кретик, мой кровный родственник, одержавший победу на Крите. Сторонники Лукулла также приложили все усилия, чтобы помешать этим полководцам отпраздновать завоеванную в тяжелых боях победу. У Помпея было простейшее толкование естественного права: вся мировая слава принадлежит ему и только ему, поэтому всякий, кто на нее претендует, повинен в посягательстве на его личную собственность.
Триумфальное шествие в честь Лукулла, направлявшееся в сторону Форума, было великолепным. И неудивительно, потому что полководец одержал победу не над одной, а над несколькими, причем весьма многочисленными, вражескими армиями. Благодаря его подвигам в Рим потекли несметные богатства Тигранакерта, Артаксаты и Низибиса. Мне довелось наблюдать процессию с трибуны Ростры, что дало возможность запечатлеть ее в памяти во всех подробностях. Впереди шли трубачи, громко и пронзительно возвещая о шествии. За ними воины несли знамена легионов Лукулла. Подобно прочим солдатам процессии, на них не было никаких знаков отличия, кроме военных башмаков и поясов: древний обычай запрещал вооруженным легионерам преступать городскую черту. Вслед за ними катили повозку с огромным изображением Юпитера, рядом с которой вели предназначенных для жертвоприношения белых быков. Затем вновь шли легионеры, облаченные в белоснежные туники, с позолоченными венками на головах. Они несли в руках украшенные цветами пальмовые ветви – символ победы. Девушки‑рабыни, которые следовали за ними, осыпали победоносных воинов лепестками цветов. Барабанщики и флейтисты создавали оглушительный шум.
Посреди процессии на повозках везли трофеи. В угоду древнему обычаю они были сложены так, как их складывали на полях сражений наши предки. (Обрубая сучья растущих неподалеку деревьев, они развешивали на них захваченное у неприятеля оружие.) На каждой повозке возвышалось подобие такого древа, сверкающее клинками мечей и дротиков, а также начищенными до блеска доспехами и ярко расписанными щитами. Украшениями служили и снопы стрел, среди которых виднелись шлемы. Под деревом с трофеями сидели связанные пленники, вид их был удрученным. Я бы ничуть не удивился, если бы узнал, что они были не настоящими, а нанятыми для данного зрелища, – это вполне соответствовало духу времени. За трофеями вновь шествовали пленники и жертвенные животные, а за ними – отряд музыкантов. Замыкали триумфальную процессию повозки с добытым у поверженных государств богатством.
Крики восхищения и приветствия, которыми были встречены сокровища Тигранакерта, заглушили шум барабанов и горнов. Среди прочего добра здесь были сосуды из чистого золота, украшенные драгоценными каменьями чаши, серебряные цепи, резные украшения из слоновой кости, инкрустированные янтарем шкатулки, необыкновенной красоты вазы, короны, скипетры и легендарные произведения искусства, награбленные восточными монархами в греческих колониях. Здесь также можно было увидеть белые деревянные таблички с цифрами, означавшими цену выкупа или продажи в рабство пленников. Невозможно было без восхищения глядеть на куски и рулоны ярко‑красного шелка, которые по стоимости значительно превышали равное по весу золото. Из слитков серебра и золота, каждый из которых был величиной с кирпич, можно было выстроить среднего размера храм. Приветствуя все эти сокровища, зрители разразились неистовыми криками, как будто их вдохновлял сам Вакх. Что бы ни говорили о римлянах как о завоевателях, мы всегда испытывали откровенное восхищение всем, что было награблено, наворовано или похищено. Это едва ли не единственная область нашей души, которую никогда не касалось лицемерие.
Почти в самом конце процессии шел виновник торжества – Луций Лициний Лукулл Понтик. Легионеры к этому времени уже покинули город и закрыли за собой ворота: древний обычай не позволял полководцу находиться в городе вместе со своими воинами. Облаченный в пурпурную тогу триумфатора Лукулл выглядел как этрусская статуя. Его лицо, видневшееся из‑под золоченого лаврового венка, было выкрашено красной краской, равно как и руки, державшие скипетр и ветвь оливы. Он ехал на позолоченной колеснице, запряженной четверкой белых коней, в сопровождении раба, который время от времени шептал ему на ухо: «Помни, ты смертен!»
Завершал шествие самый выдающийся пленник. Поскольку Лукуллу не удалось захватить Митридата, а Тигран в свое время предусмотрительно заключил сделку с Помпеем, то эта незавидная честь выпала одному из полководцев Тигранакерта. Обогнув Ростру, колесница начала двигаться вверх к Капитолию. Пленника повели в тюрьму у подножия этого холма, чтобы сковать цепями. Я невольно проникся сочувствием к этому человеку, ибо некогда имел несчастье находиться в той тюрьме. Ни за что не пожелал бы повторить этот опыт еще раз: уж слишком мрачной была темница даже для временного пребывания, не говоря уже о том, чтобы встретить в ней свою смерть.
Лишь один штрих омрачал триумфальное шествие – не лучшее состояние храма Юпитера Капитолийского. В нем Лукуллу при известии о смерти пленника предстояло принести в жертву белого быка. Два года назад в священное здание попала молния. Поразмыслив над этим знаком, гаруспики пришли к заключению, что старую статую следует заменить новой, большей по размеру. Поставить ее они решили лицом на восток, то есть в сторону Форума. На этом месте она якобы должна помогать Сенату и народу Рима вскрывать заговоры против государства. Ко дню Триумфа Лукулла статуя еще находилась снаружи здания, откуда ее мало‑помалу, с большим трудом и осторожностью, перемещали к огромной дыре, зияющей в стене храма.
Своим привилегированным местом наблюдения наверху Ростры я был обязан новой должности: в том году меня избрали квестором. Прочие квесторы либо исполняли обязанности помощников консулов, либо разъезжали по римским владениям, в том числе заморским, производя всякого рода расследования. В худшем случае квестора могли направить в Остию, чтобы надзирать за перевозкой зерна. Меня же подобная участь миновала: я, Деций Метелл Младший, был приписан к казначейству. Целыми днями мне приходилось пребывать в сокровищнице храма Сатурна, надзирая за работой общественных рабов и вольноотпущенников. После каждого Триумфа работы у них бывало невпроворот, а особенно после празднества, свидетелем которого мне довелось стать в тот день. Лукуллу полагалось передать большую часть трофеев в казну Рима, а штандарты вернуть на их почетное место в храме. Там им надлежало храниться до тех пор, пока они снова не будут востребованы легионами.
Когда я спускался с Ростры, меня согревала мысль о приятных перспективах, особенно радостных на фоне нудных служебных обязанностей в сокровищнице. Как публичного деятеля меня пригласили на пиршество, хозяином которого был Лукулл. В последующие дни победоносному полководцу предстояло устроить игры и празднества в знак благодарения богам и в честь своих предков – скачки, гладиаторские бои и застолья. Во время таких празднеств было принято раздавать народу дополнительные порции зерна, масла и вина. В качестве дара городу Лукулл выстроил новый храм, посвятив его богине Минерве.
Это был прекрасный день, и, хотя Рим не принадлежит к числу красивых городов, Форум с его монументальными общественными зданиями и храмами превратился в самое величественное место на земле, ибо был щедро украшен большими венками и устлан коврами из цветочных лепестков. Ими осыпали процессию не только участвовавшие в шествии девушки‑рабыни, но и многочисленные зрители, наблюдавшие за процессией с балконов и крыш домов. По всему городу разливалось цветочное благоухание, из храмов сочился аромат ладана. Кроме того, от всех и каждого в этот день пахло духами, которых при подобных празднествах никто не жалел.
С легким сердцем я пересек Форум, направляясь к груде золота и штандартов. Хотя исполнение официальных обязанностей в день Триумфа было запрещено, но для общественных деятелей, подобных мне, не грех было сделать исключение. Я прошел мимо храма Януса, оба лика которого виднелись сквозь распахнутые передние и задние двери. Здесь находился алтарь одного из наиболее почитаемых римских божеств. Его двери закрывались лишь тогда, когда оружие складывали все римские солдаты. Мне никогда не доводилось этого видеть. Более того, говорят, двери не затворялись со времен царствования Нумы Помпилия, построившего этот храм более шести веков назад. Правда, бытует легенда, будто во времена его правления двери этого храма все же были затворены на несколько дней. Учитывая все это, ничуть не удивляешься, что римляне так преуспели в военном деле.
Войдя в храм Сатурна, я сделал вид, что надзираю за работой вольноотпущенника Миниция, пожилого человека, который провел здесь почти всю жизнь. Здешняя деятельность держалась на таких людях, как он. Мой же вклад заключался исключительно в том, чтобы отпирать замки дверей, ключи от которых мне доверили в тот день. Пока бесконечная процессия потных рабов носила трофейное добро в кладовые храма, я с интересом наблюдал, как аккуратно и почтительно воины складывают штандарты в специально отведенные места – туда, где им надлежало храниться под пристальным оком почерневшего от времени образа Сатурна.
Один солдат, тщательно расправив сложенное знамя с блестящим изображением орла и вполне удовлетворенный своей работой, шаткой походкой направился ко мне. К его вспотевшим рукам прилипли лепестки цветов, и по всему было видно, что он слегка пьян.
– Прошу прощения, – произнес он с густым галльским акцентом. – Не мог бы ты мне объяснить, почему этот пожилой господин весь забинтован, словно египетская мумия?
Вопрос оказался полной неожиданностью. Я посмотрел на статую, обернутую широкими шерстяными лентами. Такой она помнилась с детства, и мне никогда не приходило в голову, насколько странным образ Сатурна может показаться человеку, увидевшему его впервые.
– Это своего рода одежды, которые его сдерживают, чтобы он не покинул пределов Рима, – со знанием дела ответил я. – Их развязывают лишь на время сатурналий.
– Видать, тогда и всем остальным пора развязаться, – шутливо заметил галл.
Как раз в это время из подвала вышел Миниций.
– Эй, вы! А ну‑ка, марш отсюда в лагерь! – набросился он на солдат с выражением крайнего недовольства на лице. Воинам нельзя находиться в городе, когда его черту преступает триумфатор!
– Успокойся, старик, – оборвал его бывалый солдат с квадратным лицом. – Это священные эмблемы легионов. Нам надлежит удостовериться, что они доставлены сюда в целости и сохранности и помещены на свои места.
– Обещаем, что за это время не учиним государственного переворота, – заверил Миниция другой вояка.
– Пошли, Миниций, – обратился я к вольноотпущеннику, – наши доблестные воины в такой день имеют право немного расслабиться.
Молодые люди, отдав салют, поспешно ретировались, скорей из‑за уважения к моей аристократической манере говорить, нежели движимые иным порывом.
– И таких  еще называют солдатами Рима, – не без горечи произнес Миниций. – Им даже не снилось городское произношение.
– Ничего удивительного, – пожал плечами я. – За исключением командного состава, легионы формируются сплошь из провинциалов. Так повелось со времен Гая Мария. Какой горожанин ныне пойдет служить под знаменем орла?
– Кстати, квестор. Не забудь поставить свою метку на этом грузе, – напомнил он мне.
Мы направились к лестнице, ведущей в подвал. В это время через передний портал в храм вошла группа рабов. Ослепленные внезапной темнотой, они свернули вправо, в сторону низенькой двери в стене.
– Куда вас понесло, идиоты! – крикнул Миниций. – Вам сюда! Сокровищница тут!
Он указал на ступеньки, начинающиеся у забинтованных ног Сатурна.
– А что там, за дверью? – поинтересовался я.
Мне было совершенно не знакомо устройство храма, если не считать тех его частей, которые открывали всем посетителям во время праздников.
– Обычная лестница, ведущая в старые кладовые, – пояснил Миниций. – Ею не пользовались лет сто. Надо бы заложить ее кирпичом.
Мы спустились вниз, и, дождавшись, пока все ценности будут сложены, я сделал на них соответствующие пометки. Когда посторонние вышли, я закрыл на замок железные двери, и мы с Миницием направились к выходу.
Время клонилось к вечеру. Однако летом дни длинные, поэтому за дверями храма было еще совсем светло. Город все еще был наполнен праздничным шумом. Близился час торжественного ужина, о чем напоминал желудок, изголодавшийся за целый день в предвкушении предстоящего пира.
Он должен был состояться в великолепном саду, расположенном по соседству с новым, выстроенным на средства Лукулла храмом, – тем самым, который триумфатор на следующий день собирался принести в дар городу. Спустившись по лестнице, я направился в сторону сада, когда заметил, что сквозь толпу гуляющих горожан ко мне пробирается какой‑то человек. Он был бос, но облачен в сенаторскую тунику с пурпурной каймой. Я даже застонал от досады. Сенаторская одежда вкупе с босыми ногами могла принадлежать лишь одному человеку – Марку Порцию Катону, самому занудному римскому политику. Он приписывал все несчастья нашего времени тому, что мы отдалились от простоты предков, и считал себя редким воплощением античной добродетели. А поскольку в древности римляне не носили обуви, он также отказался ее надевать. Катона недавно избрали трибуном. В своей предвыборной кампании он всячески давал понять, что голосовать против него не только непатриотично, но и оскорбительно по отношению к предкам. Встретившись со мной взглядом, Катон отсалютовал мне на древнеримский манер.
– Приветствую тебя, квестор! Рад видеть публичного деятеля, который всегда на посту. Даже невзирая на праздники.
Я показал большим пальцем через плечо, в направлении храма.
– В храме Сатурна около пятидесяти миллионов сестерциев. Я пометил их своим именем, дабы на следующий год, когда придется освободить эту должность, обезопасить себя от возможных неприятностей. Ты же знаешь, что непременно отыщется какой‑нибудь идиот, который обвинит меня в расхищении государственных ценностей, если не отчитаюсь за каждый медный асе.
– Ты поступил как честный и сознательный гражданин, – отозвался Катон, начисто лишенный чувства юмора и невосприимчивый ни к каким шуткам. – Я как раз направляюсь на званый ужин к Лукуллу. Не составишь компанию?
К сожалению, у меня не было предлога отказаться, поэтому ничего не оставалось, как продолжить путь рядом с ним в своих изношенных сандалиях, как бы олицетворяющих падение нравов.
– Потрясающий сегодня был Триумф! – продолжал Катон. – Сколько сил я положил, чтобы уговорить Сенат воздать эти почести Лукуллу!
– Твои усилия не пропали зря, а послужили для нас источником вдохновения.
– Сторонники Помпея потеряли всякое чувство меры. Представляешь, Бальб и Лабиен дошли до того, что протащили через Сенат закон, позволяющий Помпею во время Публичных игр носить одежды и атрибуты триумфатора.
Несмотря на то что меня трудно было чем‑либо удивить, эта новость ошеломила.
– В самом деле? – удивился я.
– Я никогда не шучу, – строгим тоном ответил Катон.
– Кажется, на этот раз они даже превзошли самих себя, – признал я. – Впрочем, от человека, присвоившего себе еще в молодые годы титул «великий», вполне можно ждать подобного.
– Говоришь, превзошли самих себя? Слишком мягко сказано! Да это вообще ни в какие ворота не лезет! Сущее безобразие! Вызов богам! Если так пойдет дальше, то чего ждать от них в будущем? Уж не претендуют ли они на корону?
Лицо Катона побагровело. Казалось, прямо посреди нашего разговора его хватит удар – перспектива, которую я приготовился принять с философским смирением.
– По древним римским традициям, – успокоившись, продолжал он, – Лукулл ныне стал истинным полководцем. Правда, не могу сказать, что одобряю его тягу к роскоши. Но дисциплина, которой он добился в армии, не может не вызывать уважения. Порядок, который он навел в азиатских городах, служит образцом честного и успешного управления.
Я не мог с ним не согласиться, хотя знал: что бы Катон ни говорил в пользу триумфатора, ни одно из перечисленных им достоинств не являлось добродетелью. Мы спускались с холма вниз, в сторону реки. Пока Лукулл ожидал своего Триумфа в загородной вилле, его посредники не теряли времени зря. Приобрели для него участок брошенной заболоченной земли, кишащей комарами. Осушили его и разбили прекрасный сад, рядом с которым возвели чудесный храм в честь Минервы – богини мудрости и покровительницы ремесленников. К тому времени она еще не успела позаимствовать у греческой Афины всех ее атрибутов и потому не являлась богиней войны.
Вход в сад охраняли изваяния государственных богов, среди которых находился жертвенник неизвестному божеству. Катон настоял, чтобы подбросить щепотку ладана в жаровни, устроенные под каждой статуей. Как только мы вошли в рощу, глашатай громко возвестил о нашем прибытии:
– Сенатор Марк Порций Катон и квестор Деций Цецилий Метелл Младший!
Слегка коснувшись молодого человека, я выразил восхищение его хорошо поставленным голосом.
– Сегодня ты уже второй Метелл, которого мне приходится объявлять, – признался он.
– Да? Значит, мой отец уже здесь?
– Да, господин. А также уже успели прибыть несколько Квинтов.
Тут, пожалуй, следует кое‑что пояснить. Я – выходец из чудовищно многочисленной семьи, чрезвычайно известной и занимавшей одно из самых важных мест в политике. А вот что касается наших имен, то их давали без малейшей изобретательности и они были до безобразия заурядными. На протяжении многих поколений мужчины нашего рода величались Квинтами. Могу назвать пятерых Квинтов среди моих современников, которые были публичными деятелями. О Квинте Цецилии Метелле Кретике, который до недавнего времени ожидал своего Триумфа за пределами городской стены, я уже упоминал. Кстати, почестями победителя Сенат наградит его только в мае следующего года. Кроме того, был претор Квинт Цецилий Метелл Целер, а также Великий понтифик Квинт Цецилий Метелл Пий, под командованием которого я служил в Испании и который уже сошел в могилу. Его приемный сын Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Насика также был понтификом. И наконец, Квинт Цецилий Метелл Непос, легат при Помпее, вернувшийся в тот год из азиатского похода. Так же как Катон, он избирался народным трибуном. Чтобы не вносить путаницы, впредь буду называть их кратко: Кретик, Целер, Пий, Сципион и Непос.
Отделавшись от Катона, я стал пробираться сквозь толпу. Здесь собрались все известные люди Рима, в том числе и враги Лукулла. В конце концов, Триумф являлся благодарственным жестом государственным богам, поэтому праздновать победу врага не считалось лицемерием. Столы расставили среди цветущих деревьев. Некоторые из них, судя по величине достигшие зрелого возраста, были привезены вместе с большими комьями земли на баржах по Тибру. Развести такой сад – сущий подвиг, сравнимый разве что со строительством египетских пирамид.
Среди гостей было немало женщин, большинство из которых наряду с мужьями играло важную роль в городских делах. Иные женщины были никому не известны, но для них подобные сборища сулили немалые перспективы. Особое достоинство данному торжеству придавало присутствие весталок, одной из них была моя тетушка.
Я даже не пытался приветствовать гостей так, как было принято на обыкновенных торжественных приемах. Прежде всего отыскал глазами консулов – должностному лицу низшего ранга надлежало уметь находить их в любой толпе. В тот незапамятный год таковыми были Марк Туллий Цицерон и Гай Антоний Гибрида. Вместе с Лукуллом они приветствовали послов, которые всегда были почетными гостями на таких торжествах. У нас, римлян, считается хорошей традицией производить впечатление на иноземцев как военной силой на полях сражений, так и великодушием вне войны. Некоторые из ныне присутствующих иностранных гостей еще вчера были врагами Рима, но предпочли сдаться на выгодных условиях и прекратить бессмысленное сопротивление.
Цицерон к этому времени достиг вершины своей славы. Явившись в Рим из ниоткуда (вернее сказать, из Арпинума, жители которого на протяжении 125 лет имели римское гражданство), он взлетел вверх по политической лестнице со скоростью камня, пущенного из катапульты. Поскольку Цицерон не принадлежал ни к одной из древних фамилий, то стал представителем так называемых «новых людей». Многие его современники с этим никак не могли смириться. Ничего удивительного: мало кому удавалось пробиться в консулы, не нажив себе целой армии врагов.
Его коллега по консулату Гибрида был последним из выдвинувших свою кандидатуру на выборы. Завоевать большинство голосов ему удалось благодаря поддержке Цицерона. Подобного рода сделка в политике носила замечательное и на редкость соответствующее своему содержанию название «coitio». Будучи представителем рода Антониев, Гибрида унаследовал все семейные черты, начиная с удивительного сочетания порочности и добродушия и кончая хитростью, смешанной с детской импульсивностью. Подобная противоречивость проявлялась в Гае Антонии гораздо ярче, чем в прочих членах семейства. Странное прозвище Гибрида он получил за свою полудикую натуру – так называли плод любви домашней свиньи и дикого кабана.
В тот вечер Гибрида пребывал в хорошем настроении и от души пожал мне руку. Лицо его пылало огнем: несмотря на то что вечер только начался, он уже основательно выпил – еще одна характерная особенность Антониев.
– Рад видеть тебя, Деций, мальчик. Великолепный Триумф!
Не иначе как демонстрация привезенных в Рим сокровищ произвела на него неизгладимое впечатление. Антонии отличались алчностью. Хотя, надо отдать им должное, спускали свои состояния с такой же легкостью, как и наживали. Другими словами: при всей их невыразимой жадности и вспыльчивости, им нельзя было отказать в щедрости.
– Да, сегодня славный день, – согласился я. – Триумфатор воистину его заслужил.
Я кивнул в сторону Лукулла, который стоял неподалеку. На нем была обычная тога, но красная краска после долгого пребывания среди толпы благожелателей существенно померкла.
– Когда видишь такое шествие, так и подмывает совершить что‑нибудь подобное, – признался Гибрида.
Подобные заверения, подумал я, не сулят ничего хорошего Македонии. В эту провинцию Гибрида направлялся в качестве наместника по истечении своих консульских полномочий.
Цицерон поприветствовал меня тепло, хотя и несколько официально. Мы всегда были в добрых отношениях, но теперь он достиг вершины публичной деятельности, а я находился лишь у ее подножия. Движение по карьерной лестнице заставило его выработать такие не свойственные ему ранее черты, как тщеславие и сознание собственной важности. Нельзя сказать, что они были ему к лицу. Во всяком случае, в молодые годы его характер мне нравился больше.
Запахи пиршественного стола так возбудили мой изголодавшийся желудок, что он громко заурчал. Я с трудом подавил желание схватить один из кубков, которые разносили по столам. Темнокожие рабы сновали повсюду с тяжелыми амфорами на плечах, проверяя, все ли кубки наполнены. Начни я слишком рано пить, могло случиться, что торжественный ужин был бы для меня потерян. Во всяком случае, он наверняка стерся бы из памяти.
Человек, стоявший под прекрасным кипарисом, был отнюдь не красавцем. Его лицо пересекал большой шрам, едва ли не поглотивший весь нос. Это был мой отец Деций Цецилий Метелл Старший, известный всем под прозвищем Безносый. Облаченный в белую тогу, он воплощал неизбывное достоинство. Недавно отец вернулся из провинции Трансальпийская Галлия, поэтому еще не успел избавиться от повадок небожителя, каковым он почитался, пребывая в должности проконсула. Я поздоровался с ним, и он ответил в своей привычной манере:
– Ты еще трезв? Ответственная должность идет тебе на пользу. Как дела в сокровищнице?
То, что я не получил лучшего назначения, отец относил на счет моей никчемности и непопулярности. И в этом был совершенно прав.
– Если Лукулл не построит еще одного храма Сатурна, – ответили, – придется размещать захваченную им добычу на крыше.
– Не торопись с выводами, сынок. Не успеешь обернуться, как она начнет исчезать из храма с такой же быстротой, с какой появилась. Если не быстрее.
Выражение лица у него было еще более удрученным, чем обычно. Очевидно, он сетовал на то, что за свою жизнь ему ни разу не довелось отпраздновать своего Триумфа и, возможно, уже не доведется, ибо его служба в должности проконсула прошла без крупных военных действий. Отец бросал сердитые взгляды на компанию странных молодых людей, стоявших у декоративного пруда и восхищенно наблюдавших за плавающим карпом. Было видно, что они изрядно нагрузились вином, поэтому вели себя вызывающе. Немногие из них были прилично острижены и облачены в тоги, большая часть компании была одета в туники и штаны, расписанные ярким полосато‑клетчатым рисунком, и имела длинные волосы и усы.
– Это что еще за диво? – спросил я отца.
– Это аллоброги. Дикари из северных территорий моей бывшей провинции. Явились пожаловаться на вымогательство со стороны римских должностных лиц. Если им повезет и они найдут какого‑нибудь падкого до славы законника, то меня призовут к ответу.
– Жалобы на вымогательство римских наместников уже стали притчей во языцех, – добавил я. – Как думаешь, есть ли в них хоть доля истины?
– Видишь ли, сынок, этот народ заражен бунтарским духом от природы. Он не может смириться с тем, что ему надлежит платить дань. Впрочем, не могу утверждать, что наши мытари подчас не перегибают палку. Но все равно это не идет ни в какое сравнение с тем, чему подвергали их прежние правители. Должно быть, варвары не могут нам простить то, что мы запретили им воевать друг с другом.
– Ну а как ты, отец? Как себя чувствуешь после возвращения домой? – спросил я, решив сменить тему. – Чем собираешься заняться?
– Чем заняться? Своими обычными обязанностями патрона и друга. Чем же еще? – невинным тоном произнес отец.
Однако вид у него был такой же «невинный», какой бывает у человека с окровавленным кинжалом в руке.
– В будущем году грядут выборы цензоров, – напомнил я, будто отец только о них и думал. – Эту должность в свое время занимали Метеллы, но на протяжении нескольких столетий никто из нашего рода не продолжил традицию.
– А может, мне еще раз выставить свою кандидатуру на место консула? – риторически произнес он. – Через семь лет могу снова быть избран.
– Послушай, отец, – продолжал увещевать его я, – через семь лет за эту должность будут бороться все военачальники. Их армии будут стоять за воротами города, напоминая избирателям, за кого следует голосовать. В наши дни умеренность и здравомыслие не в чести. Таких качеств отнюдь не достаточно, чтобы стать консулом. К тому же должность цензора ныне является венцом политической карьеры. Вспомни, сколько людей из тех, что некогда пребывали в рядах высшей магистратуры, не гнушались цензорством.
Отец кивнул с таким видом, будто сам не размышлял на эту тему уже много лет.
– Что верно, то верно, – пробубнил он. – К тому же это семейная традиция.
У меня отлегло от сердца. Хорошо, что его намерение вступить в борьбу за должность консула оказалось не столь серьезным. Цензорство не давало империума, то есть всей полноты политической власти, поэтому не представляло большого интереса для военачальников. Обязанности цензора заключались в чистке сенаторских рядов от тех членов, которые были их недостойны. Уверен, что отец уже составил себе список таких людей и даже приступил к работе над ним.
Я пригубил вино, которое оказалось отменным и сразу ударило в голову. Неожиданно меня осенил вопрос, который я не замедлил задать отцу:
– Скажи, пожалуйста, а почему меня не назвали Квинтом?
– Как почему? Потому что тебя нарекли в честь меня, дурья твоя башка!
– Но ведь все мужчины нашей семьи именуются Квинтами, за исключением недотепы Луция.
– Видишь ли, как‑то раз твоего деда, маску которого ты видишь у меня в доме, во сне посетили Диоскуры. Они обещали ему победу над самнитами в сражении, которое должно было состояться на следующий день, но только при условии, что он назовет своего первенца Децием. Прежде этим именем никого из рода Цецилиев не величали.
– И что, он одержал победу?
Отец красноречиво сверкнул глазами – у него это хорошо получалось.
– Знаешь что? – вместо ответа произнес он. – Тут собралось много людей. И некоторые, возможно, будут не прочь потерпеть твое общество и твои разглагольствования. Только не забудь прихватить с собой венок.
Я отправился искать более подходящую компанию, но прежде, следуя совету отца, взял у девушки‑рабыни венок из виноградных листьев – издавна считалось, что они предохраняют от опьянения. Посреди сада были выставлены живописные полотна, изображавшие батальные сцены армии Лукулла, – те самые, которые на повозках везли во время триумфального шествия. Я решил их рассмотреть поближе, пока не стемнело. Когда зажигают факелы, атмосфера наполняется таинственностью, но начисто лишает возможности оценить мастерство художника.
Огромные панели, изготовленные в мастерских Афин и Родоса, удивительно ярко и подробно отражали сцены битвы Лукулла с Митридатом и Тиграном. Фигура римского полководца, которая всегда находилась в центре событий, на всех картинах была умышленно преувеличена. Иноземные правители, также по размеру превосходившие прочих воинов, были изображены в состоянии панического бегства. Следуя греческой традиции, афинские живописцы упорно изображали римскую армию в доспехах времен Александра Македонского, если не раньше: в кирасах с высоким шлемом, большим круглым щитом и длинным копьем. Меж тем мертвые и расчлененные тела поверженных варваров, устилавших нижнюю часть каждой картины, были написаны с гораздо большей реалистичностью.
– Отличная работа, верно?
Рядом стоял мой давний друг, врачеватель Асклепиод, который лечил гладиаторов в школе Статилия. Особенно прославился он своими трактатами, посвященными строению человеческого тела и исцелению от различного рода ранений.
– Да, великолепная, – согласился я. – Однако художникам иногда следует взглянуть, как выглядят римские солдаты, прежде чем рисовать их.
– А какая разница, как они выглядят? – возразил Асклепиод. – Греческие художники приучены почитать свои идеалы и изображать то, что красиво. Римское военное вооружение отвратительно и функционально. Поэтому живописцы обращаются к более элегантным формам. А таковые они находят лишь в античности.
Наклонившись вперед, он стал пристально разглядывать изображение Лукулла.
– Видишь, Лукулл здесь нарисован красивым и еще совсем юным. Он отнюдь не соответствует тому образу, который я имел удовольствие лицезреть несколько минут назад.
Я тоже слегка подался вперед, чтобы рассмотреть фигуру полководца.
– Ты прав. Ныне в своей красно‑пурпурной тоге он выглядит куда хуже. – Я подошел к другой картине. – А как продвигается твоя работа?
– Возможно, мне придется на время перебраться в Капую. Школа Статилия закрывается до тех пор, пока не будет построено новое здание.
– Закрывается? Но почему?
– Ты ничего не слышал? Ее купил в собственность Помпей. Он собирается снести здание школы со всеми прилегающими постройками и воздвигнуть на их месте новый большой театр с залом заседаний для Сената. Говорят, это будет монументальное каменное сооружение в греческом стиле.
– Что ж, это вполне в духе Помпея. Учинить нечто возмутительно скандальное.
Около столетия назад римляне уже пытались возвести театр на греческий манер. Однако он был разрушен прежде, чем его достроили, – этому немало способствовали цензоры, утверждавшие, что подобные архитектурные сооружения олицетворяют собой тлетворные греческие нравы. С тех пор у нас существовали только открытые деревянные театры, ныне дополненные четырнадцатью рядами мест для всадников. Чтобы предупредить критику в адрес своего грандиозного проекта, Помпей решил увенчать строение небольшим храмом Венеры Победительницы. Теперь в ответ на всякое обвинение он мог заявить, что его театр – это лестница, ведущая к храму. Как бы там ни было, но в находчивости и чувстве юмора Помпею отказать было нельзя.
Глашатай возвестил о начале долгожданного застолья. Раб проводил меня к центральному столу, во главе которого восседал сам Лукулл. Вдоль стола стояло длинное ложе. За небольшой узкой дорожкой, по которой перемещались прислуживающие рабы, раскинулся пруд. По одну его сторону возвышалась статуя Юноны, по другую – Венеры Победительницы. Ряженные в костюмы тритонов и нереид в воде резвились лицедеи. Мне посчастливилось сидеть за столом для самых видных персон: здесь разместились все государственные мужи, начиная с консулов и преторов, проконсулов и понтификов и кончая эдилами и квесторами. Поскольку моя должность была самой низшей на иерархической лестнице, то и место мне было выделено ближе к краю стола. Тем не менее для меня было большой честью сидеть в непосредственной близости от триумфатора, до кушетки которого от меня можно было, как говорится, дотянуться кончиком копья.
Раб забрал у меня сандалии, и я вольготно растянулся на ложе, обозревая кушанья, которые продолжали расставлять на столе. Лукулл издавна зарекомендовал себя пристрастием к роскоши, однако это пиршество превзошло все ожидания и прославило хозяина едва ли не больше, чем все его военные подвиги. Причиной тому были не только изысканная еда, но и ее «театральное» оформление. К примеру, первое деревянное блюдо, поставленное передо мной и моими соседями по столу, представляло собой сваренные вкрутую и запеченные яйца различных экзотических птиц. Уложенные на каркас из выпечных изделий в форме многоярусных рядов, они являли собой уменьшенную копию огромного Фаросского маяка в Александрии. В чаше, расположенной на верху этого сооружения, ярким пламенем горело ароматное масло.
Другие кушанья также являлись художественным воплощением морской тематики. Так, на одной парусной триреме плыли запеченные до хрустящей корочки молочные поросята, их подавали к столу рабы в облачении матросов. Жареная дичь выглядела как живая, но ее оперение замысловатым образом было приделано к туловищам и хвостам кефали – от этого рыбы обрели облик неких мифических морских созданий.
Пока все исходили слюной, взирая на гастрономические изыски, стол заполнялся блюдами более прозаическими: хлебом, сыром, орехами, оливками, жаренными на вертеле колбасками и тому подобным. К этим закускам были поданы великолепные вина, каждое из которых могло бы стать украшением любого менее изысканного званого обеда. Помимо благородного фалернского Лукулл потчевал гостей лучшими винами Галлии, Иудеи, греческих островов, Африки и Испании. Особо смелым предлагалось отведать египетские вина из сока финиковой пальмы и армянские вишневые вина, захваченные при осаде Тигранакерта. Одно из лучших вин было изготовлено по соседству с нами из особо богатого урожая, собранного на склонах Везувия.
– Мне кажется, наш хозяин кое‑что перепутал, – сказал мой сосед слева.
– Перепутал? – обернувшись к нему, удивился я.
– Именно, – подтвердил тот же рыжеволосый краснолицый мужчина, изучая великолепный рельефный рисунок, украшавший дно его чаши.
В тот же миг к нему подскочил раб и наполнил его чашу вином.
– Полагаю, он должен был построить храм Вакху, а не Минерве.
– О, приветствую тебя, Луций, – воскликнул я. – Так старательно поглощал кушанья, что даже не заметил, кто сидит рядом со мной.
– Поговорить мы с тобой можем всегда. Но вот в кои‑то веки нам еще выпадет возможность посидеть за таким столом?
С этими словами он подхватил одно из жареных ребер дикого германского зубра, которые громоздились перед ним в форме короны Нептуна.
Моим соседом по столу оказался Луций Сергий Катилина, человек, с которым я был коротко знаком. Он неоднократно выдвигал свою кандидатуру на должность консула и в последний раз был близок к успеху. Говорят, будто с его стороны Цицерон ожидал столь большую угрозу, что на выборы явился в доспехах. Катилина умел производить впечатление веселого и общительного человека, хотя изнутри его пожирала зависть ко всем, кто был богаче и успешнее.
– Никогда не думал, что увижу тебя за одним столом с Цицероном. Пусть даже на весьма почтительном расстоянии от него.
Поскольку мое замечание не отличалось дипломатичностью, я на миг испугался, что могу лишить себя удовольствия присутствовать на столь великолепном празднике желудка. К счастью, Катилина воспринял мои слова с присущим ему чувством юмора.
– Сегодня даже вид этого человека не может испортить мне аппетит. Эй, мальчик, сюда! – Он подозвал разливавшего вино раба. – Еще иудейского.
– Жаль, что Катон не разделяет твоего восхищения нынешним кулинарным изобилием, – заметил я.
Надо сказать, что Катон, от которого за столом меня отделяло несколько человек, посвятил себя простым продуктам, таким как хлеб, сыр, оливки. Он лишь изредка съедал кусочек‑другой жареного мяса или рыбы, однако пил ничуть не меньше остальных.
– Знаешь, почему Катон так много пьет, но не потакает прочим своим слабостям? – спросил Катилина.
– Интересно почему?
Я занялся жареным ребрышком, которое минуту назад являло собой часть команды «Арго». Рабы сокращали ее состав по мере продвижения корабля вдоль стола.
– Потому что на следующий день от такой дозы все болит.
Нам обоим его шутка показалась остроумной, и мы рассмеялись. Когда Катилина давал волю своему языку, то становился душой компании, а в тот вечер он за словом в карман не лез.
– В один прекрасный день, Деций, – произнес Катилина, пролив вино на землю в знак клятвенного обещания, – я закачу пир не хуже этого.
– Если Помпей будет продолжать в том же духе, – возразил я, – у нас не останется ни единого претендента в триумфаторы.
– Чего‑чего, а врагов нам хватит на все времена. Хорошо еще, что такие люди, как Помпей и Лукулл, по достоинству заслужили свои почести. Не знаю, куда катится Рим, если дошло до того, что высшую должность в государстве занял законник без роду и племени. Если такие, как он, выскочки ставят себя выше людей благородного происхождения, посвятивших свои жизни служению Республике…
Поначалу мне показалось, что Катилина сел на своего любимого конька. Будучи патрицием по происхождению, он, подобно большинству родовитых граждан, был убежден, что государственные должности предназначены им от рождения. Однако вопреки моим ожиданиям мой собеседник внезапно сменил тему.
– Да не слушай ты меня. Я об этом могу твердить весь день напролет. Сейчас надо веселиться. Трудно поверить, что старик Митридат и впрямь мертв. Помнишь, сколько неприятностей мы от него натерпелись во времена консулата Клодия и Перперны, когда Сулла еще был пропретором в Киликии?
При этих словах он напустил на себя ностальгический вид. Меж тем рабы начали разносить следующее блюдо. Если мне не изменяет память, это были языки жаворонков под соусом с каперсами. Катилина был одним из наиболее кровожадных последователей Суллы и сумел извлечь из проскрипций немалые выгоды. У него были все основания тосковать по ушедшим временам. Когда его сторонники уступили власть таким представителям нового поколения, как Катон и Цезарь, те начали охоту на убийц и палачей, особенно усердствовавших во времена диктатуры Суллы.
Размышляя на эту тему, я пытался отыскать глазами Гая Юлия. Они с братом Луцием в том году не занимали никаких государственных должностей, ибо были направлены в качестве преторов в провинцию. Своим выгодным назначением братья были обязаны иску трибуна Лабиена, обвинявшего всадника и ростовщика Рабирия в убийстве трибуна Сатурнина, совершенном почти сорок лет назад. Принимая во внимание политическую атмосферу тех далеких времен, подобный выпад был равносилен судебному преследованию гладиатора за некогда одержанные им победы. С таким же успехом этому уже весьма пожилому человеку, имеющему едва ли не гарантирующий неприкосновенность статус трибуна плебса, можно было предъявить обвинение в государственной измене. Как ни странно, впоследствии его сын стал ярым сторонником Цезаря. В те времена отцы и сыновья зачастую придерживались разных политических взглядов.
Наконец я заметил Гая Юлия за одним из столов в обществе аллоброгов. Подобное окружение для Цезаря казалось весьма странным, ибо прежде я никогда не замечал, чтобы он питал к людям какой‑либо иной интерес, кроме политического. Поскольку эти длинноволосые варвары наверняка не имели голосов в собрании, мне оставалось предположить, что Гай Юлий оказался среди них исключительно потому, что из‑за опоздания не нашел другого места.
Появились увенчанные лавровыми венками артисты‑рабы с лирами. Прохаживаясь между столов, они декламировали Гомера и оды Пиндара. Их появление означало, что в трапезе наступил первый перерыв. Большинство гостей охотно откликнулись на этот призыв – животам пора было отдохнуть. Надев сандалии, мы дружной толпой ринулись в сторону находящихся по соседству общественных бань. Оборудованные со всей роскошью, они оставались открытыми и полными посетителей на протяжении всей ночи.
Огни сотни ламп мерцали на взбаламученной поверхности воды. Но поначалу меня не могло прельстить даже это завораживающее зрелище, ибо требовалось справить естественные потребности. Несмотря на то что уборная была оборудована доброй сотней посадочных мест, в ней образовалась толчея. Произошло это потому, что некоторые из гостей, утратившие за время трапезы способность самостоятельно передвигаться, были доставлены сюда рабами. Многие гости, расплачиваясь за излишнее усердие в еде, исторгали из себя поглощенную пищу с громкими и продолжительными конвульсиями. К счастью, мне удалось перенести гастрономическое испытание с достоинством. В те времена я еще мог гордиться способностью своего организма усваивать любую пищу.
Облегчив кишечник, я вернулся в основное помещение бань с большим бассейном, в котором резвилась компания молодых людей. Знатные женщины считали для себя непозволительным являться в публичные бани в обществе мужчин. Однако среди гостей оказалось несколько представительниц слабого пола, которые явно не относили себя к почтенным особам, несмотря на то что некоторые из них были весьма родовитыми. Среди них были две жены сенаторов и сестра понтифика. Когда я проходил мимо бассейна в сторону парной, меня окликнул женский голос. Поиск его обладательницы оказался безуспешным: вокруг было слишком многолюдно.
– Ищи меня в воде.
Я подошел к краю бассейна и опустился на колени. Из воды торчала мокрая, с темными заплетенными волосами голова моей двоюродной сестры Цецилии. Поскольку все мои кузины зовутся Цецилиями, мы величали ее Фелицией – не потому, что она была счастлива, а за кошачий нрав и кошачий взгляд. Она была дочерью Кретика, который ожидал Триумфа за городской стеной Рима. Недавно Фелиция вышла замуж за Марка Красса, старшего сына бывшего консула, который прославился тем, что подавил восстание Спартака.
– Как тебе не стыдно! – упрекнул ее я. – Ты ведь только что вышла замуж!
Уткнувшись подбородком в борт бассейна, она шлепнула по воде изящной ножкой.
– Какие глупости! – воскликнула Фелиция. – Замуж меня выдали только потому, что наша семья решила помириться с Крассами после долгих лет ссоры. А тут еще и Помпей скоро вернется. Я всего лишь орудие в их политической игре.
– Орудие обыкновенно бывает тяжелым и громоздким. Я имею в виду, что это не слишком подходящее для тебя определение, душечка. Кстати, куда подевался твой счастливый избранник?
– Когда уходила, он храпел на своей кушетке. Неужели из‑за него надо лишать себя удовольствий? Да еще таких, как это. Хочу слегка взбодриться. Давай, присоединяйся ко мне.
Я остался стоять на месте.
– Как‑нибудь в другой раз, Фелиция. Как говорится, должность обязывает и все такое прочее.
– Квестор? – фыркнула она. – Да разве это должность? Это не должность, а приговор.
Поморщившись от ее жестокой, хотя и весьма точной характеристики, я пошел прочь. На площадке во дворе раздавался лязг металла. Вооруженные тупым оружием и облаченные в великолепные доспехи гладиаторы для увеселения публики проводили показательные выступления. Минуя их, я направился в парную. Сняв одежду, отдал ее рабу‑банщику, взял у него несколько сложенных стопкой полотенец и погрузился в удушливый жаркий туман. Нащупав скамейку, сел и вскоре стал покрываться испариной, подобно легионеру в конце длинного, проведенного в трудах дня.
Всякий, кто серьезно относится к пиршеству, знает, как важно делать перерывы, чтобы очистить себя от поглощенных излишеств. Даже здесь Лукулл предусмотрел все. Посреди парной, в большом резервуаре, наполненном снегом, который спустили на повозках прямо с альпийских гор, стояли кувшины с вином.
В парную вошел необычайной красоты молодой человек лет девятнадцати в окружении группы юношей такого же возраста. У него были черные волнистые волосы и улыбка, которая могла бы затмить улыбку самого Аполлона. Пробравшись сквозь паровую завесу ко мне, он протянул руку:
– Квестор Метелл?
– Да. А ты?..
– Марк Антоний.
Черты его лица сразу показались мне знакомыми.
– Сын консула? – переспросил я.
Его спутник подал ему чашу с охлажденным вином.
– Нет, племянник. Мой отец – старший Марк.
Он уселся рядом со мной, а его друзья, которыми он явно верховодил, разместились на других свободных местах.
– Твой отец выступал в роли авгура на церемонии моего посвящения несколько лет назад.
– Значит, ты впервые присутствуешь на таком пире, – заметил я. – У нас не было подобных празднеств семь лет. В последний раз мы чествовали Афрания и Калпурниана.
– Я слыхал, что нынешний Триумф затмил все предыдущие. – В его взоре светился юношеский задор. – Лукулл закатил настоящий пир.
Я не мог с ним не согласиться. Его отец, старший Марк Антоний, выделялся своей некомпетентностью и склонностью к преступным деяниям даже среди Антониев. Однажды, вместо того чтобы воевать со средиземноморскими пиратами, он взялся грабить римские провинции. Однако, напав на Крит под предлогом того, что тот был союзником пиратов, он встретил сопротивление со стороны островитян и потерпел сокрушительное поражение. За сей беспрецедентный «подвиг» Марк получил насмешливое прозвище Кретик. Умер он в Греции и был погребен без всяких почестей почти за десять лет до нынешнего знаменательного пира. Имея такое нелестное отцовство, молодой человек столь восхитительной наружности был достоин жалости.
– Знаешь, что мне больше всего нравится в банях? – спросил он. – Это единственное место в Риме, где можно не опасаться наткнуться на галла.
Его приятели взорвались дружным хохотом, и сам Марк громче всех. У него был удивительно заразительный смех, благодаря которому даже самые его избитые шутки воспринимались как блестящие образчики юмора.
– Ты, наверное, имеешь в виду этих аллоброгов, что прибыли на сегодняшний пир? – осведомился я.
– Ну да, кого же еще? Они заявляются к моему дяде чуть ли не каждый божий день. И мне приходится терпеть их присутствие во время своих утренних визитов.
Люди столь молодого возраста всегда думают, что все мирские неприятности происходят исключительно с ними.
– Возможно, они вовсе не галлы, а германцы, – примирительным тоном предположил я.
Один из спутников Марка вызвал его на состязание в борьбе, и вся компания поспешно направилась к спортивной площадке. Холодный бассейн прояснил мою голову, а когда рабы интенсивно растерли меня полотенцем и помассировали кулаками, я уже был вполне готов принять несколько следующих блюд, ожидавших нас на праздничном столе.
На улице, что находилась за банями, собралась большая толпа горожан. Они скандировали поздравления в адрес триумфатора, причем некоторые слова были настолько древними, что все забыли их смысл. Я уже вознамерился пробираться сквозь толпу, но в этот миг мой взор привлекла одинокая фигура человека, стоявшего на пьедестале статуи Флоры – той, что украшала альков между публичными банями и новым храмом Минервы. Человек этот был подтянут, имел исполненную достоинства осанку и даже во мраке алькова показался мне знакомым. Подстрекаемый любопытством, я приблизился к пьедесталу и вскинул глаза вверх.
– Консул?
– Это ты, Деций Метелл? – спросил Цицерон, взирая на меня сверху вниз. – Поднимайся ко мне.
Заинтригованный, я принялся взбираться на пьедестал по ступенькам, расположенным на обратной стороне статуи. Флоралии – праздник в честь богини Флоры – прошли еще четыре месяца назад, но статую по случаю Триумфа вновь украсили цветами, аромат которых был воистину обворожителен.
Держась за каменное одеяние богини, чтобы не потерять равновесия, я одолел подъем и, обогнув статую, приблизился к Цицерону. Его взор был устремлен вверх, а лицо выражало полную безмятежность, как будто он снял с него маску публичного деятеля.
– Здесь, вдали от огней, – произнес он, – хорошо смотреть на звезды. Особенно в такую ночь, как эта. Люблю созерцать звезды и делаю это каждую ночь.
– Отец учил меня предсказывать, но в основном не по звездам, разве только когда они падают. Он, кажется, вообще считает наблюдение за звездами чем‑то вроде восточного маскарада.
– Так рассуждают многие римляне, но они ошибаются. Я изучал письмена египтян и персов, греков и даже друидов. Все они сходятся на том, что звезды оказывают на нас большое влияние. В особенности вот эта.
Он указал на одну из них. Хотя маленькими светилами было озарено все небо, мне было ясно, о какой звезде он говорит. Это была самая яркая и самая красная точка, висевшая над нами, подобно блестящей капле крови среди россыпи белых бриллиантов.
– Знаю, как она называется, – сказал я. – Это Сириус, или Собачья звезда, или Каникула, или Маленькая собака. У нее есть еще несколько имен: Покровитель наших дней, Собачьи дни в разгар лета, когда Сириус появляется на небе, и другие.
– То, что ты говоришь, знают все. Но почему она нас так устрашает? Почему зарекомендовала себя звездой с дурной репутацией?
– Очевидно, потому, что середина лета считается временем эпидемий и мора, а также началом периода штормов.
Тема нашего разговора показалась мне не вполне уместной в праздничный день.
– Ты говоришь правильно, но кое‑что все же упускаешь. На празднике в честь этой богини, флоралиях, – он указал на статую, – мы приносим в жертву рыжих собак, чтобы ублажить эту звезду. То же самое повторяем во время робигалий, чествуя бога Робига, мужского аналога Флоры. Как думаешь, зачем это делается?
Я пожал плечами. По правде говоря, меня жутко мучила жажда, и хотелось выпить вина.
– Эти традиции уходят в глубокую древность, – сказал я. – Мы исполняем множество ритуалов, смысл которых давно забыт.
– Что верно, то верно. Как верно и то, что никогда на людской памяти Сириус не был таким красным, как этим летом.
Сквозь пение восхваляющей триумфатора толпы до нас донесся призыв глашатаев к продолжению праздничного ужина. С огромным облегчением я принялся спускаться вниз, поддерживая Цицерона. Он нуждался в помощи отнюдь не из‑за своей немощности (ему было всего сорок три, и это был молодой возраст для консула), а из‑за неудобства, которое доставляла ему одетая по случаю торжества тога, столь белоснежная, что выделялась светлым пятном на фоне темного алькова.
Пока мы прокладывали путь сквозь толпу, я размышлял над словами Цицерона. Ни один народ не испытывал столь сильной тяги к знакам и предзнаменованиям, как римляне. Ни в одном государстве для их толкования не имелось два независимых сообщества жрецов. Без участия авгуров и гаруспиков не обходилось ни одно общественное и частное действо. Если предсказатели оказывались несостоятельны, мы обращались к книгам Сивиллы, для чего содержали коллегию из пятнадцати человек, облеченных властью заглядывать в них, когда государству угрожала опасность. Кроме того, все римляне, от консула до раба, были помешаны на всяких знамениях, усматривая их в самых неподходящих местах и при любых стечениях обстоятельств.
Птицы, удары молнии, штормы, странные предметы, падающие с неба, чудовищные пернатые – ничто не ускользало от внимания, всему находилось толкование, начиная от потери возлюбленного и кончая грозящей с моря военной катастрофой. Когда естественных явлений было недостаточно, в ход шли предзнаменования, созданные искусственным образом. Нас заставляли верить, что какая‑то статуя заговорила или повернула голову, что какая‑то коза родила львят или что пастырям явились на горе боги, а из золотых яиц вылупились мертвые змеи. Всему этому не было конца и края.
Так или иначе, но за всю свою жизнь я ни разу не слышал, чтобы хотя бы одно из этих пророчеств сбылось. Всякий раз, когда я заводил беседу на эту тему, мне говорили, что будто бы в подобных делах нельзя опираться на такие мирские понятия, как свидетельства и доказательства. Некоторые философы, ссылаясь на греков, уверяли, что тот, кто ищет истину путем изучения свидетельств и делает из этого соответствующие заключения, никогда не продвинется в своих исканиях. Тем не менее я всегда поддавался искушению смотреть в глубь вещей и исследовать обстоятельства. Другими словами, совал нос не в свои дела, как любил повторять мой отец, особенно когда был мной не доволен. Надо сказать, что мое стремление к поиску истины всегда имело плачевные результаты. Что же касается той знаменательной ночи, то и она едва не закончилась очередной неприятностью.
Вернувшись на свое место за столом, я увидел, что прислуживающие рабы принесли очередное произведение кулинарного искусства. На сей раз оно являло собой воплощение нападения морского чудовища Сциллы на корабль Улисса. Посовещавшись с Катилиной и другим соседом по столу, коим оказался квестор по имени Ватиний, ответственный за предотвращение вывоза золота и серебра за пределы Италии, мы пришли к выводу, что это блюдо было сделано из миног, сваренных в секрете чернильной железы головоногих моллюсков. Я решил воздержаться и подождать следующего блюда. Не настолько уж я был голоден, чтобы есть эти миноги, неважно, в чем они были сварены.
Следующего блюда долго ждать не пришлось. К моему удовольствию, им оказалась африканская газель, жаренная на углях от древесных колючек, произраставших в местах ее обитания (по крайней мере, так нас заверил разносивший мясо раб). Морская тематика в данном случае прослеживалась весьма туманно и касалась какого‑то вавилонского бога или богини. Я никогда не мог обнаружить в восточной мифологии какого‑либо смысла, равно как не имел охоты прилагать к тому какие‑либо усилия. Однако какой бы ни была подоплека данного блюда, оно было достойно всяческих похвал. Катилина авторитетно поведал мне о повадках этого животного и лучших способах приготовления и потребления его мяса. Подобную осведомленность он проявил благодаря пребыванию в Африке в должности пропретора тремя годами ранее. Под легким хмельком мы продолжали приятную беседу об особенностях этой африканской антилопы, а также о том, в каком виде лучше ее есть. И вдруг Катилина переменился в лице. Его красный цвет стал мертвенно‑бледным, а в глазах вспыхнула тревога. Проследив за его взглядом, я увидел, что между снующих вокруг столов рабов и артистов, покачиваясь из стороны в сторону, перемещался Публий Клодий.
Разумеется, имя Клодий он получил не при рождении. Прежде его звали Публий Клавдий Пульхр, ибо происходил он из знатнейшего патрицианского рода. А плебейскую форму своему имени придал потому, что избрал иной политический путь и присоединился к популярам.
– Должно быть, он здорово набрался, – предположил я, – раз дерзнул явиться сюда.
Служа легатом Лукулла в Азии, Клавдий поднял мятеж среди личных легионеров полководца. Потом дезертировал из армии и присоединился к армии Марка Рекса, который вместе с Кретиком в это время ожидал Триумфа за городской стеной.
– Кто знает? – вступил в разговор Ватиний. – Может, его сюда пригласили. В конце концов, триумфатору он приходится зятем. К тому же вторая его сестрица замужем за претором Метеллом Целером. Я слыхал, она вслед за братцем тоже стала именовать себя Клодией.
– Еще одна фишка в политической борьбе, – прокомментировал я.
– Что‑что? – переспросил Ватиний.
Однако ответить я не успел, ибо меня отвлек Катилина. Обезумев от гнева, он сунул руку под тогу и начал нащупывать какой‑то предмет, по очертаниям напоминавший рукоятку кинжала. Резко развернувшись, я изо всех сил вцепился ему в кисть.
– Ты не сделаешь этого. Сегодня здесь собрались все жрецы и магистраты Рима. Ты же знаешь, что считается кощунственным носить оружие в пределах городской черты. Если случится убийство, его никто не одобрит. Так что лучше держи эту штуковину при себе. И возьми себя в руки, Луций!
Постепенно его лицо обрело мирное выражение, а глаза вновь прояснились. Он опустошил одним глотком свою чашу и попросил раба вновь ее наполнить.
– Десять лет мечтаю удавить эту вонючую крысу. Но с тех пор как он вернулся в Рим, ни разу не появлялся в публичном месте без своих головорезов.
Голос его дрогнул, однако Катилина, вновь овладев собой, спокойно продолжил:
– Стыдно упускать такую возможность. И все же я благодарен тебе, Деций. Ты прав. При данных обстоятельствах это было бы бестактно.
– Не стоит оправдываться, Луций. Не одному тебе хочется разделаться с Клодием. Ведь он посылал своих людей, чтобы убить меня. Правда, из политических соображений.
Катилина питал к Клодию претензии личного характера. Десять лет назад Клодий обвинил его в незаконных отношениях с весталкой Фабией. И хотя Катилина сумел отвести от себя подозрения, между ними зародилась смертельная ненависть.
Сидевший по соседству со мной Ватиний не вмешивался в разыгравшуюся между мной и Катилиной сцену. Он привлек наше внимание лишь тогда, когда ему предложили отведать следующее блюдо, – зайца, запеченного с большими бобами. Скривившись от отвращения, он яростно замахал руками.
– Тот, кто вынес вид вареных миног, вполне способен проявить терпимость и к запеченному с бобами зайцу, – заметил я.
– Бобы – это нечистая еда, – возразил Ватиний. – Их употребление в пищу противоречит учению Пифагора.
– Вот уж не знал, что ты пифагореец.
Учение Пифагора или любого другого философа на том этапе жизни меня интересовало меньше всего.
На востоке уже забрезжили серые полосы света, и я понял, что сыт по горло всеми кулинарными шедеврами и узнал все, что хотел бы знать, об учении Пифагора. Перед тем как уйти, каждый гость получил подарок. Мне вручили массивное золотое кольцо с гранатом, гладко отполированное, дабы ювелир мог выгравировать на нем мое клеймо. Чтобы прихватить остатки праздничных кушаний для домашних рабов, гости принесли с собой большие, подчас величиной с тогу, салфетки. Нагрузив их объедками и вскинув за спину, мы походили на пьяных легионеров, уносивших из разграбленного города добычу.
Домой я шел в приподнятом состоянии духа. И неудивительно, ибо грустить в то время не было причин. Грядущие дни торжеств и Публичных игр означали, что я свободен от каждодневных служебных обязанностей. Между тем мое сердце почему‑то сжималось от щемящей тоски. Несмотря на то что мы в очередной раз чествовали мощь и славу Рима, меня неотступно преследовало ощущение, будто мы стоим в начале конца.
До моего дома в Субуре меня сопровождала небольшая компания участников праздничного вечера. Весело ступая по устланным цветочными лепестками улицам, мы пели старинные гимны победы с таким видом, будто сами были виновниками торжества. Расставшись с попутчиками у дома, я вошел в него не сразу, подождав, пока стихнет шум.
Хотелось отыскать причину своей меланхолии, вернее, причину непонятного ощущения, будто я стал свидетелем начала конца. Но ничего не получалось. Попытался найти ответ в небе. Но серый рассвет уже смыл с небосклона звезды, в том числе красный глаз взирающего на нас сверху Сириуса.

ГЛАВА 2

Насчет сокровищ отец оказался совершенно прав. Золото и впрямь уплывало из хранилища, как во время паводка на Тибре. Большая его часть шла на содержание легионов, поскольку крупные общественные работы в городе оплачивались богатыми людьми на правах благотворительности. Поначалу трудно было поверить в то, что столь небольшое число легионеров, жалование которых не велико, может так дорого стоить. Однако не забывайте, что существует множество побочных расходов, таких как содержание рабов, лошадей, животных, заготовка продовольствия и прочее. Кроме того, нужно строить форты, приобретать корабли и нанимать команды моряков. Поскольку жители Рима не платили никаких налогов, а такой золотой куш, каким была добыча из Тигранакерта, выпадал городу нечасто, нужно было найти того, кто мог бы за все это платить.
В роли козлов отпущения выступали провинции, с которых мы взимали дань. Поскольку правительство Рима было слишком преисполнено чувства собственного величия, чтобы марать руки столь грязными делами, как сбор налогов, то эта задача была возложена на так называемых публиканов, приобретавших контракты на публичную деятельность на аукционах. Разумеется, провинциалам жилось несладко, но чтобы не платить нам дань, эти народы должны были заявить о своей силе, выиграв у нас войну. Надо сказать, местные жители зачастую ненавидели публиканов даже больше, чем римское правительство.
Правда, подобные вещи не слишком интересовали римлян. Большинство моих соотечественников умудрялись дожить до глубокой старости, имея о них весьма поверхностное представление. Мне же приходилось их изучать по долгу службы. Кроме того, квесторская должность обязывала внести личный вклад в строительство больших дорог. Это был своего рода вступительный взнос при входе в политическую жизнь, который надо было сделать из собственного кошелька. Подобная благотворительность обернулась для меня большим долгом отцу. Отрадно было только то, что этот жест не давал родителю повода обвинить меня в пристрастии к ростовщичеству.
В храме Сатурна мне почти нечего было делать. Я изнывал от скуки, наблюдая, как рабы и вольноотпущенники старательно производят подсчеты, и помечая своей подписью статьи прихода и расхода. Все дни были похожи друг на друга и протекали по одному и тому же сценарию: утром в храме, днем в банях, вечером у кого‑нибудь на званом обеде. Поскольку я был лицом официальным, хотя и не высокого ранга, в гости меня приглашали часто.
В одно прекрасное утро я пришел в храм в гораздо лучшем расположении духа, чем обычно. Очередной год был на исходе, и, следовательно, мои квесторские полномочия подходили к концу. Спустя некоторое время какой‑нибудь другой бедняга вместо меня войдет в тускло освещенные помещения храма и будет надзирать за идущей здесь монотонной работой. Меня же в награду за исполнение квесторских обязанностей произведут в сенаторы: буду носить тогу с пурпурной полосой, восседать в курии, слушать речи и делать вид, что обладаю властью и влиянием. Если повезет, возможно, направят легатом в одну из провинций. Мне всегда было не по душе покидать Рим, но после занудных обязанностей квестора любая иная деятельность воспринималась с радостью. Кроме того, без военной службы достичь более высокой должности было практически невозможно.
Предавшись этим приятным размышлениям, я вышел из дому и направился к Форуму, но, не одолев и половины пути, увидел впереди небольшую группу людей. Образовав полукруг, они взирали куда‑то вниз. Те, что находились сзади, стояли на цыпочках, пытаясь заглянуть через плечи тех, кто был впереди. Из всего этого явствовало, что на мостовой лежит труп. Все это показалось мне странным, поскольку со времени последних выборов в городе не было ни одной крупной уличной драки. Увидев меня, человек в одежде ночного стражника поспешил навстречу.
– Квестор! Совершено убийство. Не присмотришь ли за трупом, пока мы сообщим претору?
– Разумеется, – ответил я, радуясь хоть какой‑то перемене деятельности. – Не знаешь ли, часом, кто стал жертвой?
– К сожалению, нет, господин, – ответил тот. – Мы боялись к нему прикасаться. Лично меня не пугают ни призраки, ни трупы. Но другим людям они внушают ужас.
Как ни странно, римляне с большим энтузиазмом убивают людей по всему миру, получают удовольствие от созерцания жестокой смерти в амфитеатре, но при этом боятся касаться тела мертвеца.
– Тогда ступай в храм Либитины. Приведи жреца с помощниками. Пусть совершат необходимую церемонию. Не можем же мы оставить тело лежать посреди улицы, пока не объявится кто‑нибудь из его родственников или хозяин.
– Только не хозяин, – поправил меня стражник. – Хозяина у него явно быть не может. Взгляни, квестор.
Я подошел поближе, и толпа расступилась. Хотя тога закрывала голову покойного, торчавшая из‑под покрова туника давала возможность разглядеть пурпурную, простирающуюся от каймы до воротника полосу – не широкую, как у сенатора, а тонкую, служащую знаком отличия всадника. Человек лежал ничком, из‑под складок его одежды выглядывала рука, на которой в утренних сумерках переливалось несколько увесистых золотых колец. Из спины у него торчал кинжал, вокруг которого на белоснежной тоге образовалось кровавое пятно.
– Эй! – обратился я к ночным стражам, державшим в руках пожарные ведра. – Оттесните толпу назад. И следите, чтобы улица была свободна для прохода.
Я присел на корточки рядом с убитым, стараясь не испачкать тогу и, главное, ненароком не коснуться трупа. Не то чтобы я боялся призраков и мертвецов, но, если бы случайно дотронулся до тела покойного, мне пришлось бы проводить утомительный ритуал очищения, прежде чем войти в храм.
Рукоятка кинжала была покрыта причудливой гравировкой. К сожалению, на улице было еще довольно темно, поэтому разглядеть ее более внимательно я не сумел, но дал себе слово сделать это позже. Об убитом до приезда заведовавших устройством похорон либитинариев нельзя было предположить ничего, кроме социального положения. Я был разочарован, обнаружив, что пурпурная полоса на его тунике не оказалась шире – хотелось увидеть на его месте кое‑кого из сенаторов. И что еще хуже, убитый не был патрицием. В противном случае у меня еще оставалась бы надежда обнаружить под задравшейся тогой лицо Клодия.
Спустя несколько минут сквозь толпу, расступавшуюся в благоговейном трепете при виде его фасций, стал пробираться ликтор. Вслед за ним шествовал знакомый сенатор. Это был Гай Октавий, который в нынешнем году занимал должность председателя суда присяжных. При его приближении я встал.
– Претор Руф направил меня подготовить отчет по этому делу, – заявил он. – Полагаю, вряд ли найдутся свидетели происшедшего?
– А когда они вообще были? – риторически заметил я.
– Кто он такой?
– Сам бы хотел это знать, – ответил я. – Но скоро, думаю, узнаем. А вот и распорядитель похорон собственной персоной.
В конце улицы показались люди, один вид которых заставлял римлян отшатнуться. К нам направлялись служители Либитины в сопровождении жреца с молотком на длинной ручке. У них были заостренные этрусские бороды. Облачены они были в красные туники, высокие котурны и широкополые фетровые шляпы. Вид их был столь устрашающим, что вряд ли кто пожелал бы взирать поутру на такое зрелище. Шарахаясь от них прочь, люди выставляли вперед из‑под сжатых кулаков большие пальцы или, достав маленькие амулеты в форме фаллосов, направляли их в сторону либитинариев.
Жрец молча приблизился к телу и коснулся его своим молотком, призывая богиню преисподней. Когда его помощник открыл коробку, жрец принялся что‑то нараспев произносить над телом усопшего, время от времени посыпая его пудрой и окропляя какой‑то жидкостью из шкатулки.
– Переверните его на спину, – распорядился Октавий, когда обряд очищения подошел к концу.
Помощники жреца присели на корточки возле трупа. Один из них вырвал из мертвой плоти кинжал и беззаботно швырнул его на мостовую. После этого, взяв тело за плечи и колени, они вдвоем перевернули его на спину.
Убитый был мне незнаком. Глаза и рот у него остались открытыми, а на лице застыла неописуемая гримаса ужаса. Другая рука, открывшаяся для обозрения, была так же щедро украшена золотыми кольцами.
– Кто‑нибудь знает его? – громко спросил Октавий.
Поднялся гул, люди в недоумении пожимали плечами. Потом из толпы вышел мужчина и сказал:
– Это Маний Оппий, господин. Он живет… вернее, жил неподалеку отсюда. Мне приходилось несколько раз доставлять ему в дом сандалии. Моя лавка находится вон на том углу.
– Вот и хорошо. Проводишь этих людей к нему домой. Его семейство захочет получить тело. – И, обернувшись ко мне, добавил: – Не знаешь, Оппии, часом, не ростовщики?
– Пожалуй, что так, – ответил я.
Впереди на улице появилась небольшая процессия. Приближалась какая‑то важная персона в сопровождении свиты друзей, клиентов и прислуги.
– Это что еще такое? – с раздражением проговорил Октавий.
В следующий миг его лицо уже выражало откровенную тревогу.
– О нет! Останови его!
Я бросился вперед, чтобы преградить путь тому, кто вселил в моего собеседника такой ужас. Им оказался не кто иной, как Гай Юлий Цезарь. Увидев меня, он улыбнулся, хотя его лицо явно выражало недоумение.
– Доброе утро, Деций Цецилий. Что тут произошло?
– Убийство, Гай Юлий. Кто‑то заколол кинжалом всадника по имени Оппий. Много крови.
– Говоришь, его звали Оппий? – Известие явно заинтересовало Цезаря. – Но уж, надеюсь, не Гай Оппий?
– Башмачник сказал, что его звали Маний. Тело распорядился убрать судья Октавий.
– Никакого Мания Оппия не знаю. А вот Гай Оппий – это мой друг. Надо бы навести справки. Благодарю, что предупредил меня, Деций. Будь на его месте Гай Оппий, это была бы большая потеря для города.
Он натянул тогу на голову, как будто собирался совершить жертвоприношение, обвив ее складками свою руку, чтобы, проходя мимо тела в сопровождении своей свиты, не увидеть лица покойника. Ему было необходимо отгородить от мертвеца свой взор, но, будучи Цезарем, он сумел превратить это действие в театральный жест.
Несколько недель назад испустил дух старый Великий понтифик, и на его место был избран Гай Юлий. Это событие, ставшее в городе притчей во языцех, вызвало всеобщее удивление, ибо на должность первосвященника Рима заступил человек, более прочих прославившийся своими бесчисленными кутежами. Одно из ограничений, которое накладывал на него столь высокий сан, заключалось в том, что ему не позволялось видеть человеческую кровь.
– Не найдется ли у кого‑нибудь медной монеты? – осведомился жрец.
Порывшись в своем кошельке, я отыскал медный асе и бросил его одному из помощников жреца. Тот положил его покойному под язык. Больше я ничего не мог сделать для бедняги, который, нарушив рутинный распорядок моего дня, избавил меня от скуки.
Либитинарии положили тело на носилки. Я поднял кинжал и, поскольку тога покойного все равно была испорчена, вытер об нее окровавленный клинок. Он навел меня на размышления.
– Кто‑нибудь из вас может сказать, как давно его убили? – спросил я у похоронщиков.
– Во всяком случае, тело еще не совсем остыло, – ответил один из них. – И не успело окоченеть. Значит, смерть наступила не более трех часов назад.
Покойного унесли, а мы с Октавием направились к Форуму. Держа клинок высоко, чтобы его было всем видно, я сказал своему спутнику:
– Это вещественное доказательство. Призываю тебя засвидетельствовать, что я не нарушаю римского закона, запрещающего носить оружие в пределах городской черты.
Он засмеялся.
– Если бы мы все его соблюдали, у судов не было бы другой работы. Кстати, часом, не знаешь, что это за кинжал?
Я пожал плечами. Клинок у него был не широким, как у пугио, и не изогнутым, как у сики, излюбленного оружия уличных головорезов, а прямым и обоюдоострым, с толстой прожилкой посередине. Эфес был отлит из бронзы, а рукоять сделана из куска кости, на которой довольно грубо была выгравирована змея. Она извивалась спиралью от рукояти до головки эфеса, позволяя удобно сжимать оружие в руке. Головка эфеса представляла собой обыкновенный бронзовый наконечник в форме гриба.
– Кинжал самый заурядный, – сказал я. – Такой можно приобрести в любой лавке ножевых изделий.
– Как всегда, никакого толку от вещественного доказательства, – заметил Октавий. – Почему бы на рукояти не написать, например: «Смерть врагам парфянского царя Фраата!» или что‑нибудь в этом роде?
– Да, это было бы удобно. Меж тем мой жизненный опыт говорит, что установленный свыше порядок вещей не предназначен, чтобы создавать нам удобства.
Я подбросил кинжал в воздух и поймал его.
– Однако ты, Деций, кажется, стал философом! Уж не собираешься ли отпустить бороду и открыть свою школу?
– Пощади, Октавий. Хотелось бы, чтобы ты держал меня в курсе дела. Хорошо? Такое ощущение, что этот бедняга был моим клиентом, поскольку мне довелось позаботиться о первой части его погребальной церемонии.
Октавий пообещал сообщать об обстоятельствах расследования, после чего мы расстались.
В тот день утро выдалось холодным и ясным – явление весьма редкое в Италии осенью. Утомительная летняя жара давно миновала, и началась пора холодов и дождей. Я уже во второй раз задумался о том, чтобы получить назначение в провинцию, достаточно удаленную от Рима, ибо знал, что проведенная там зима будет того стоить. Даже начал прикидывать в уме различные варианты, рисуя в воображении Греческий архипелаг, Африку или в крайнем случае Александрию. По слухам, этот восхитительный город отличался исключительной безнравственностью.
Если не считать утреннего происшествия, то этот день не отличался от прочих. У сокровищницы меня встретили рабы и вольноотпущенники, с нетерпением ожидая, когда я открою им дверь. Рассказ об убийстве, послужившем причиною моего опоздания, взбодрил их. Потом я подписал отправку очередной партии серебра легионам и ушел, когда мои подопечные начали взвешивать золото, прибывшее из Испании.
Покинув душный храм, пропахший фимиамом и жертвоприношениями, я вышел на свежий воздух. Разумеется, относительно свежий, поскольку ветер дул не с рыбных рынков, и не со стороны скотобойни, и даже не с открытых могил, что было бы хуже всего, а с севера, с Альп. Это было приятным времяпрепровождением, но длилось оно недолго, поскольку мне надлежало приступать к своим обязанностям. Я остановился в дверях храма, ибо что‑то меня насторожило, и огляделся. Статуя Сатурна стояла на своем месте, и ничто в ее облике не изменилось. Наверху, как всегда, ворковали голуби, свившие гнезда на стропилах. Будучи одним из древнейших зданий города, этот храм был целиком построен из дерева. Все альковы и дверные проемы на первый взгляд также не вызывали никаких подозрений. Наконец мой взгляд упал на низенькую дверь справа от входа. Как некогда сообщил мне Миниций, вольноотпущенник, состоящий на государственной службе, она вела в старые кладовые, которыми уже давно не пользовались. Я подошел поближе, чтобы узнать, что же все‑таки с ней не так.
У ее порога было очень много свежих следов, отпечатавшихся на пыли храма. Уж не решила ли найти здесь приют очередная группа вставших на преступный путь рабов? Не знаю, почему у меня возник этот вопрос. Возможно, если бы не скука, мне не было бы никакого дела до этих пыльных следов. А возможно, вопрос возник потому, что меня одолевали разные думы. Например, почему убийца Мания Оппия не снял с него драгоценности, которые были настолько дорогими, что можно было бы, продав их, прокормить бедную семью в течение двух, а то и трех лет? Не исключено, что эту мысль нашептал мне на ухо мой добрый гений. И хотя таковые считаются добрыми духами, которые нас охраняют, я все больше убеждаюсь, что мой бесплотный покровитель не соответствует данному определению и постоянно втягивает меня в неприятные истории.
Уже второй раз за день я принялся исследовать вещественные доказательства. Следы были оставлены как сандалиями, так и босыми ногами, которые, очевидно, принадлежали рабам. Сандалий было две, от силы три пары. Выпрямившись, я осмотрелся по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, ибо ощущал себя забравшимся на дерево мальчишкой, которому в это время надлежало сидеть на уроках. Осторожно подошел к стенной нише, взял фонарь и вновь вернулся к двери.
Следы обнаружились и на маленькой площадке, от которой вправо шла лестница. Я начал медленно спускаться по ступенькам, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Внизу света дымящегося фитиля вполне хватало, чтобы разглядеть окружающую обстановку. Ступеньки заканчивались еще одной, очень маленькой площадкой, на которой едва мог разместиться один человек. С трех сторон ее ограждали двери. Последние ступеньки лестницы и эти три комнаты находились ниже фундамента храма и были вырезаны прямо в основании расположенной под ним скалы. Эта часть храма была гораздо древнее комнат, в которых хранились сокровища. Я испытывал странное ощущение, стоя на том самом месте, где некогда, возможно, стоял сам Ромул.
Прежде всего я решил войти в ту дверь, которая находилась напротив меня. Переступив ее порог, я оказался посреди маленькой комнатушки. Ее стены были расписаны богами и демонами в этрусском стиле. На одной из картин был изображен человек с завязанными глазами. Его жестоко терзала собака или волк, причем зверя держало на поводке какое‑то человекоподобное существо с длинным носом и ушами демона смерти. На другой фреске двое обнаженных мужчин сцепились в смертельной схватке, а со стороны за ними наблюдали женщины в жреческом одеянии. Один из участников поединка, схватив другого за горло, пронзил его мечом насквозь, а тот вонзил свое оружие в бедро победителя. Кровь из их ран текла ручьем. На третьей стене воин в старинных доспехах, держа за волосы сидящего перед ним на земле пленника, перерезал ему горло.
Хотя я человек не суеверный, но эти древние картины внушали ужас. Неужели эти давно забытые культовые обряды были угодны Сатурну? Неужели подобные сцены происходили в те времена, когда в храме проводились обряды посвящения? Это было не простое кровопролитие, к которому мы привыкли, но религиозное ритуальное зрелище. Мы восхищаемся нашими богами, покровителями сельского хозяйства, ремесел и войн, но не питаем никакой симпатии к кровожадным божествам преисподней. Очевидно, наши предки не были столь разборчивы в своих пристрастиях.
Надо бы позвать сюда Катона, подумал я. Увидев эти картины, он, возможно, обратится к Сенату с прошением вернуться к человеческим жертвам, поскольку таковые были приняты во времена наших предков.
На полу громоздилась какая‑то куча, покрытая сверху большим куском ткани. У входа я обнаружил стенную нишу и поставил в нее лампу. Потом подошел и приподнял с пола ткань. Под ней оказалась груда оружия, в основном мечи и короткие копья, отливавшие блеском металла в отсветах пламени. Я увидел большой гладий – меч легионеров, который встречался во всевозможных формах, как более поздних, так и более ранних, относящихся к временам Сципиона и Пунических войн. Тут также хранился длинный кавалерийский меч, спата, и множество гладиаторского оружия. Некоторые из сложенных в куче копий обычно применялись на охоте, например копье с широким лезвием для охоты на кабанов. Иные, такие как легкий дротик и тяжелый пилум, применялись во время войн. Причем оба эти вида оружия были устаревшего типа.
Выглядел весь этот арсенал довольно странно, ибо включал в себя образчики оружия самого различного происхождения. Непонятно только, для какой цели была собрана эта коллекция. Прикрыв ее сверху куском ткани, я отправился осмотреть две другие комнаты. Одна из них оказалась пуста, во второй находилось несколько щитов. Так называемых скут – больших, закрывающих тело щитов, которые носили легионеры регулярной армии, – в этой куче не было. Среди прочих преобладали маленькие круглые и овальные щиты, применявшиеся в пеших войсках.
Я поднялся по лестнице обратно в помещение храма и внимательно огляделся по сторонам, дабы убедиться, что мое посещение подземелья никем не замечено. Потом поставил фонарь на прежнее место в нишу и вернулся в сокровищницу.
– Где тебя носило? – грозно осведомился Миниций, вскинув на меня глаза из‑под седых бровей.
Поскольку должность придавала вольноотпущеннику большую значимость, то застенчивость и робость были ему чужды. Он сидел за столом и что‑то быстро писал на свитке папируса.
– Приспичило сходить по нужде в бани. Должно быть, сегодня утром съел что‑то не то.
– Скорее всего, ты вчера вечером хлебнул лишнего. Вот, гляди. Это все тебе нужно подписать.
Я просмотрел всю эту кипу бумаг, не имея никакого представления о том, что подписываю. В выстроенных колонками цифрах способен разобраться лишь тот, кто посвятил такого рода деятельности всю свою жизнь. Волей‑неволей приходилось целиком положиться на Миниция. Однако по этому поводу у меня не было никаких опасений, поскольку все квесторы на протяжении последних сорока лет делали то же самое.
Я не сказал никому о том, что обнаружил в подвале храма. Для начала нужно было все хорошенько обдумать, поэтому, заперев сокровищницу на замок, я направился в одну из небольших бань, чтобы не встретить никого из знакомых, забрался в горячую купальню и предался размышлениям.
Кто‑то припрятал оружие в храме Сатурна. Вряд ли это связано с попыткой ограбить сокровищницу, ибо воры любой ценой избегают сражений. Но, с другой стороны, тот, кто задумал совершить государственный переворот, вполне мог для начала прибрать к рукам сокровища государства.
Но кто бы это мог быть? Спокойные для Рима времена длились уже двадцать лет, с тех пор как закончилась диктатура Суллы. Все войны велись на чужих территориях, если не считать восстания Спартака. Может, кто‑то из наших полководцев задумал совершить поход на Рим и для этого прямо в городе заготовил вооружение для своих когорт? Такое уже бывало не раз.
Но что‑то в такой теории не сходилось. Это не давало мне покоя до тех пор, пока я не понял причины: оружие было подобрано самым беспорядочным образом. А всякий военачальник обязан обеспечить своих солдат единообразным снаряжением, хотя бы из соображений аккуратности. Тот же, кто устроил этот склад в подвале храма, очевидно, добывал оружие везде, где только можно. Не исключено, что даже намеренно скупал его по несколько штук в разных местах, чтобы не вызвать подозрений.
Разумеется, не все наши полководцы были столь обеспечены, как Помпей. В Италии хватало ветеранов доброй дюжины войн, лишенных денежного содержания. После расформирования легионов их расселяли по небольшим фермам, раскинувшимся по всему Италийскому полуострову. У каждого оставались шлем и щит, у очага рядом с мечом висело и прочее снаряжение, и он только и ждал призыва вновь встать под римские знамена. Эти ветераны, представляя собой одну из самых потенциально взрывоопасных сторон римской жизни, всегда могли стать источником мятежа. Почти всякий высокопоставленный государственный деятель, чувствующий себя обманутым, уязвленным или оскорбленным, мог вспомнить, что некогда был воином и что у него в подчинении было множество солдат, готовых следовать за ним. Он вполне мог начать скупать старое оружие, чтобы снарядить им городскую когорту.
Я пытался прикинуть в уме, кто более других подходил на роль заговорщика. И к сожалению, пришел к выводу, что почти каждый из высокопоставленных государственных мужей мог быть если не подстрекателем интриг, то их сторонником. Многие из них приходились мне родственниками, но я бы не посчитался ни с чем, даже с собственной жизнью, если бы кто‑нибудь из них оказался участником заговора.
Мне становилось ясно, что я вступаю в дело, которое потребует хитрости и изощренности, храбрости и, возможно, жестокости. Поэтому решил нанести визит тому, кто сполна обладал этими качествами, – Титу Аннию Милону.
Милон был лучшим представителем того типа людей, которые заняли выдающееся положение в Риме на протяжении последнего столетия. Другими словами, он являлся политическим преступником. Помимо криминальной деятельности ему доводилось выполнять серьезные поручения больших политиков. Такие, как он, срывали выборы соперников, следили затем, чтобы голосование проходило за нужных кандидатов, предоставляли услуги телохранителей, бунтовщиков и прочие. Занимающие высокие посты патроны, в свою очередь, обеспечивали им поддержку в суде. Другим представителем подобного рода людей был Клодий. Но если Клодия я терпеть не мог, то к Милону относился как к доброму другу. Понятно, что Милон с Клодием были смертельными врагами.
К Милону я направился прямо из бань. Его дом находился неподалеку от моего, у подножия Виминала, в районе шумных торговых лавок, которые лишь к вечеру утихали, словно истощая свой пыл. Милон когда‑то был помощником Макрона, главаря уличной банды. После внезапной смерти своего патрона Милон занял его место и поселился в его доме, представив суду завещание, которое весьма походило на подлинный документ, выражавший волю покойного.
У входа меня встретил долговязый детина, обнажив в широкой улыбке беззубый рот. Это был галл, очевидно прибывший в Рим в раннем возрасте, потому что говорил без акцента. В области подмышечной впадины, под туникой, у него торчала сика – оружие охранника.
– Приветствую тебя, квестор. Давно не заходил.
– Потому что ныне я уголовными делами не занимаюсь, Бербикс. В противном случае мы бы с тобой не расставались.
– Ошибаешься, квестор, – не переставая улыбаться, продолжал он. – Ты же знаешь, я невинен, как новорожденный младенец. Кстати, о невинности. Надеюсь, ты не причинишь моему патрону вреда той штуковиной, что торчит у тебя из‑под туники? Знаю, вы друзья. Но дружба дружбой, а осторожность прежде всего. И вообще, удивляюсь! Вроде бы публичный деятель и вдруг позволяешь себе такое.
Я совершенно забыл о своем вещественном доказательстве. Выходя из дому, сунул подобранный на месте преступления кинжал под тунику, предварительно обернув его тряпкой. До чего же у Бербикса острый глаз, раз он смог разглядеть оружие через тогу и тунику.
– Когда такое было, чтобы маленький кинжал мог сослужить добрую службу тому, кто вздумал поднять руку на Милона?
– Что верно, то верно. Проходи. Доложу о тебе.
У Милона был прекрасный дом. Он перестроил его по новому образцу, так что теперь в его распоряжении был не только большой двор, но и комната для собраний, в которой он устраивал встречи со своими сообщниками независимо от погоды. Толстая деревянная дверь была укреплена железной обшивкой и тяжелыми навесными замками. Дом напоминал крепость, способную выдержать любое нападение уличных банд. С трех сторон он был окружен улицами, причем входная дверь выходила на самую узкую из них, чтобы лишить противника возможности применить таран.
Бербикс проводил меня в маленькую приемную, после чего послал за хозяином девочку‑рабыню, а сам вернулся на свой пост. То, что Милон счел достаточным держать на входе в дом только одного стража, служило признаком относительно спокойных времен. Мой приятель издавна поставил себе цель стать народным трибуном, несмотря на то что из‑за этой должности поплатился жизнью не один римлянин. На нее также метил Клодий. Неизбежные столкновения его с Милоном радостно предвкушались праздными гуляками Форума. Клодий в достижении своей цели опирался на возрастающее влияние Цезаря, Милон же делал ставку на Цицерона, с которым имел какую‑то странную связь.
Наконец в комнате появился хозяин, одаривший меня лучезарной улыбкой. Мы пожали друг другу руки. С тех пор как он зарабатывал себе на жизнь греблей, прошло немало лет, но его рукопожатие не утратило своей силы. Довольно молодой человек крепкого телосложения, он источал столько энергии и амбиций, что долгое пребывание в его обществе утомляло меня.
– Деций! Сколько лет, сколько зим! Куда ты запропастился? Совсем позабыл приятеля. Вид у тебя, скажу честно, бледноватый. Вот до чего доводит публичная служба. Видать, только и делаешь, что сидишь в храме и считаешь денежки под неусыпным оком Сатурна? Скажи, как чувствует себя человек в роли ответственного за все золото Рима?
– Если можно найти какое‑то удовольствие в том, что взираешь на проплывающий мимо золотой поток, то мне оно досталось в полной мере. Но, откровенно говоря, в этом деле ничего хорошего я не нахожу.
– Тогда позволь мне встретить тебя честь по чести. Пошли.
Он провел меня в небольшую комнату, в которой стояли два маленьких дивана и единственный стол. Рядом находилась бронзовая жаровня, наполненная камнями, которые предварительно были раскалены докрасна в хлебной печи. Такого рода очаг не давал дыма. Увидев его, я обрадовался, ибо на улице уже начало холодать. Стол был сервирован вином и легкими закусками – оливками, орехами, финиками, инжиром. Подобный набор кушаний говорил не о философском пристрастии хозяина дома к простоте, а о недостатке времени делового человека, не дававшего ему ни малейшей возможности для показухи.
Мы выпили за наше здоровье, непринужденно поговорили о том о сем, после чего Милон со свойственной ему прямотой произнес:
– Хотя, полагаю, мое общество тебе приятно, насколько я понимаю, ты явился ко мне с официальным визитом?
– Не совсем так. Вернее, цель визита не входит в мои должностные обязанности. Мне довелось случайно кое‑что обнаружить. И боюсь, что это «кое‑что» является вещественным доказательством государственного заговора. Я в полном смятении и не знаю, как со всем этим поступить. Мне некому довериться в этом вопросе…
– Кроме меня, – улыбнулся он.
– Да, ты стал мне ближе всех.
– Тогда выкладывай.
В разговоре с Милоном невозможно было говорить уклончиво, намеками, ходить вокруг да около. Поэтому я выложил все начистоту, рассказал обо всем, что обнаружил в тайниках храма. И даже объяснил причину, почему не отправился сразу к консулам или преторам. Он слушал очень внимательно. Среди моих знакомых Милон отнюдь не отличался самым блистательным умом – эти лавры, безусловно, принадлежали Цицерону. Но я никогда не видел человека, который умел так обстоятельно и вдумчиво подходить к делу.
– Понимаю, почему ты соблюдаешь такую осторожность, – сказал он, выслушав все до конца. – Подозреваешь, будто кто‑то замыслил заговор против государства?
– А на что же еще это может быть похоже?
– Насколько я понимаю, у тебя есть подозрения относительно Помпея, который не прочь стать правителем Рима. Однако не думаю, что ему удастся найти в Риме даже несколько сотен паршивых сторонников, способных удержать для него городские ворота. Если он и впрямь замыслит нечто подобное, то, скорее всего, введет в Италию свои войска и возьмет город без сопротивления.
– Ну хорошо. Допустим, это не Помпей, – согласился я. – Допустим, это кто‑то другой. А им может оказаться кто угодно из тех, которые когда‑то командовали легионами и знают, что никогда не смогут это делать вновь. Из тех, которые, утратив всякую надежду получить высокую публичную должность, впали в отчаяние. Кто еще, если не они?
– По твоему описанию, это оружие не вполне подходит для полевых сражений. Гораздо больше оно пригодно для уличных боев. Судя по рассказу, ты не обнаружил ни больших щитов, ни длинных копий, ни луков со стрелами. Это вовсе не значит, что найденный склад оружия нельзя использовать в том назначении, которого ты опасаешься. Но не исключена и другая возможность.
– Какая?
– Деций, ты преувеличиваешь опасность со стороны зарвавшихся военачальников. Все они еще помнят уроки времен Мария и Суллы и, полагаю, впредь постараются вести военные действия где‑нибудь за пределами Италийского полуострова. Но есть другие люди, которым наплевать на командование большими армиями и господство в провинциях. Эти люди хотят подмять под себя город. Сам Рим. И склад оружия, о котором ты говоришь, вполне мог бы сослужить им хорошую службу.
– И кто бы это мог быть? – осведомился я.
– Первым приходит на ум Клодий Пульхр, – ответил Милон.
– А вторым – ты. Нет. Как бы заманчива ни была эта мысль, она не вызывает у меня ничего, кроме скептицизма. Хотя, не скрою, больше всего на свете я хотел бы выдвинуть перед Сенатом обвинения против Клодия. Республика многое приобрела бы, избавившись от одной паршивой овцы. А я бы сделал себе имя в политике. Именно по этой причине слабо верится, что боги могут проявить ко мне такую благосклонность. И разумеется, я ни на миг не допускаю, что к этому делу можешь иметь какое‑то отношение ты.
– Уверяю тебя, я проявил бы гораздо большую осмотрительность и изобретательность. Давай‑ка вернемся к недовольным, замышляющим государственный переворот. Вряд ли это один человек: они обязательно будут стремиться найти друг друга, чтобы поговорить о несправедливости судьбы, и это их сблизит.
– Но при чем здесь храм Сатурна? – удивился я.
– Он удобно расположен. Рядом с Форумом. В нем есть пустые помещения, которыми давно не пользуются, в них никто не заходит. Сокровищница всегда закрывается на замок, а храм остается открытым. Может оказаться, что это лишь один из тайников. Проследи за ним в ближайшие дни и проверь, нет ли других мест, где может быть спрятано оружие. Только будь осторожен, чтобы тебя никто не видел. Мне бы не хотелось в один прекрасный день узнать, что тебя, как Мания Оппия, нашли мертвым на улице.
Должно быть, об убийстве ему стало известно, едва труп был обнаружен. Мне очень хотелось бы верить, что он не знал об этом раньше.
– Совершенно случайно мне довелось сегодня оказаться на месте преступления, – сказал я, – и присматривать за трупом, пока не прибыл судья Октавий. Ты, часом, ничего не знаешь о покойном?
– Он давал ссуды. Этим занималась вся его семья. Я не был с ним знаком. Но знаю многих людей, которые были должны ему деньги.
– Выходит, в подозреваемых недостатка не будет.
Я достал из‑под туники кинжал и развернул его.
– Это оружие убийства. Ты когда‑нибудь видел что‑нибудь подобное?
Милон повертел кинжал в руках, провел большим пальцем по выгравированной змее.
– Насколько мне известно, ничего подобного у нас в Италии нет, – покачал головой он. – Не слишком искусная работа. Если бы я затеял убийство, то пошел бы на рынок, подобрал бы у старьевщика самое затрапезное оружие вроде этого и после первого употребления избавился бы от него. Либо, как в этом случае, оставил бы его на месте преступления, либо выбросил бы в ближайшую сточную канаву.
Милон вернул мне кинжал.
– К сожалению, – добавил он, – этой штуковиной мог воспользоваться кто угодно: на ней нет никаких опознавательных признаков.
– Спасибо, Милон, – я поднялся, собираясь уходить. – Пока не знаю, что делать. Но ты мне подкинул несколько ценных мыслей. Надо их обдумать.
– Останься пообедать, – предложил Милон.
– Увы. Мне предстоит прием у египетского посла. Птолемей‑Флейтист опять попал в переделку и ищет поддержки у всех чиновников Рима. Он стал у нас таким частым гостем, что впору предоставить ему римское гражданство.
– Что же, не смею лишать тебя столь замечательного общества.
Милон встал и, обхватив меня рукой за плечи, проводил до двери.
– Помнишь, я говорил о том, как неудачники находят друг друга?
– Да.
– Если захочешь выяснить, не замыслил ли и впрямь кто‑нибудь государственный переворот, предоставь им возможность найти тебя. Они всегда ищут себе подобных. Только не делай этого слишком явно, а просто вскользь упомяни о том, что, мол, выгодные предложения насчет твоего будущего назначения шли тебе прямо в руки, однако эти честолюбивые планы разрушили могущественные завистливые враги. Впрочем, ты сам знаешь, как лучше сказать. Только пусть думают, что это они склоняют тебя к преступлению, а не наоборот. – Он на мгновение запнулся, затем добавил: – Попытайся закинуть удочку в присутствии Квинта Курия.
Я поблагодарил Милона и, простившись, покинул его дом. Как всегда после разговора с ним, у меня было ощущение, будто на меня снизошло некое озарение, благодаря которому оказалось, что терзающая меня неразрешимая задача яйца выеденного не стоит. Милон имел способность отметать все лишнее и проникать в суть вопроса. Его не тревожили бесполезные страхи, нравственные соображения и прочие не относящиеся к делу вещи, которые во множестве занимали мой ум. В своей целеустремленности в достижении власти он не уступал ни Клодию, ни Помпею, ни Цицерону, ни Цезарю, но был куда более приятным в общении, чем они, не исключая и Цезаря, который, чтобы добиться чьей‑то поддержки, мог залезть в душу.
Почему мне самому не пришел на ум Квинт Курий? Среди ополчившихся на власть людей он был подозреваемым номер один – человеком, которому предъявлялись обвинения в половине предусмотренных законом преступлений и подозрения во всех остальных. Если в Риме действительно замышлялось нечто злостное, то без его участия не обошлось. Несколько лет назад цензоры исключили его из Сената за скандальное поведение. Будучи выходцем из древней знатной семьи, Квинт Курий считал, что богатство, высокое положение и общественное почтение ему были жалованы вместе с именем. Он и ему подобные никогда не могли постичь, каким образом «новые люди» типа Цицерона могут становиться консулами.
Направляясь к своему дому в Субуре, чтобы облачиться в свою лучшую тогу, я размышлял, как лучше подобраться к Квинту. Это было нетрудно. Общественную и политическую жизнь Рима определяла небольшая группа мужчин и женщин. Поскольку я бывал в гостях почти каждый вечер, мне потребовалось бы несколько дней, чтобы наладить необходимые связи. Между тем удобный случай подвернулся раньше, чем можно было ожидать.
Дом египетского посла находился за городской стеной, на холме Джаникулум. Подобное расположение жилища давало хозяину все преимущества загородной жизни, позволяя баловать гостей развлечениями, запрещенными в городе. Впрочем, сама политика Египта служила для римлян источником бесконечных развлечений. Огромная, богатая нация, живущая на великой реке, находилась под управлением одной македонской семьи, которая – как бы помягче выразиться – узаконила один весьма тонкий египетский обычай: правителю разрешалось вступать в брак с одной, а подчас даже не с одной близкой родственницей. По разнообразию имен данное семейство практически не отличалось от римского. Все мужчины нарекались Птолемеями или Александрами, а женщины Клеопатрами или Берениками. (Изредка встречались Селены, но, как правило, так величали третьих дочерей. К тому времени, как дело доходило до женитьбы на Селене, притязания такого претендента на трон уже становились весьма шаткими.) Один из Птолемеев свергнул своего старшего брата, тоже Птолемея, и женился на его жене Клеопатре, которая доводилась им обоим сестрой, а потом, решив начать все с чистого листа, он взял в жены ее дочь (свою племянницу), тоже Клеопатру.
Последний из законнорожденных детей рода Птолемеев, Птолемей Десятый, был римским клиентом. Он завоевал египетский трон благодаря тому, что ввел в Александрию войска. Женившись на своей старшей двоюродной сестре и одновременно мачехе по имени Береника, новоиспеченный правитель через двадцать дней убил ее. Почитавшие именно эту Беренику александрийцы, не долго думая, избавились от него таким же образом. В результате возникла нужда в очередном Птолемее – исключительно ради того, чтобы не нарушался естественный порядок вещей. Для этой цели нашли ублюдка по имени Филопатор Филадельф Неос Дионис, известного также под прозвищем Авлет (Флейтист), которое определяло область, в которой он был наиболее компетентен. Одновременно, следуя сложным династическим соображениям, постичь которые могли лишь египтяне, его брата нарекли царем Кипра. Едва Флейтист стал правителем, как несколько его кузенов начали претендовать на египетский трон. Поскольку все понимали, что законным царем Египта мог стать только тот, кого поддерживал Рим, все послы, равно как и Флейтист с кузенами, привозили в Рим крупные дары и устраивали нам роскошные развлечения. Для римлян их приезд служил источником обогащения и шикарных увеселений. Мне самому зачастую доводилось бывать у них в гостях, как и всем тем, кому прочили карьерный рост.
Вилла являла собой смешение нескольких архитектурных стилей с греческими скульптурами, римскими ландшафтами, египетскими колоннами с капителями в виде цветка лотоса или связки папируса, святилищами, посвященными римским богам и божественному Александру, Изиде и ордам египетских божеств с головами животных. Посреди великолепного рыбного пруда высился большой обелиск. В другом пруду водились крокодилы, а рядом высилась омерзительного вида статуя Собека, египетского бога с крокодильей головой. В городе ходили слухи, что египтяне кормили своих гигантских рептилий невостребованными трупами, приобретая их путем подкупа смотрителей общественных погребальных ям. Но подтверждений этих слухов я никогда не получал.
Египетским послом в то время был толстый старый прощелыга по имени Лисас, александриец. Будучи самым космополитичным городом мира, Александрия, в сущности, представляла собой самостоятельную нацию. Поэтому Лисас, типичный ее представитель, являл собой смесь грека, египтянина, нубийца, азиата и только Юпитеру известно кого еще. Подобное слияние наций производило на свет экзотически красивых женщин и самых безобразных в мире мужчин. Что же касается самой Александрии, то в великолепии с ней могли сравниться лишь редкие города, правда, лишь если глядеть на нее издалека.
Лисас приветствовал меня, как обычно, своей слащавой, масляной улыбкой.
– Мой друг, Деций Цецилий Метелл Младший! Твое появление осветило сей царственный дом! Весьма великодушно с твоей стороны оказать мне честь и принять мое скромное приглашение! Весьма великодушно…
Он мог бы еще долго продолжать монолог в том же ключе, останавливаясь лишь за тем, чтобы перевести дух, если бы я не прервал его:
– Для меня тоже большая честь посетить твой дом.
Запахи, которые сочились отовсюду, были под стать тому специфическому духу, который источал сам посол. В свойственной ему помпезной манере он проводил меня к гостям, которых было не менее трех десятков, и представил им. Поскольку основная цель посла заключалась в том, чтобы выражать римлянам свое глубочайшее расположение и необычайное почтение, он не ограничивался тем количеством приглашенных, которое диктовал римский обычай: гостей должно быть не более девяти – «не меньше, чем парок, и не больше, чем муз», как некогда изрек какой‑то мудрец.
Гости являли собой всю гамму красок общественной и политической жизни Рима. Кроме официальных лиц, коих присутствовало столько, сколько хозяину удалось уговорить прийти, для солидности он пригласил нескольких новомодных поэтов и известных ученых, а для создания атмосферы непринужденности слегка разбавил общество комедиантами. Здесь были и женщины, славящиеся красотой, равно как и прочими, более пикантными достоинствами. В общем, вечер обещал быть интересным.
Музыканты в одеждах из египетского плиссированного полотна играли на экзотических инструментах – арфах и систрах. Более оголенные, но облаченные в те же материи танцоры хлопали в ладоши и кружились, отчаянно размахивая увесистыми плетеными косичками. На прислуге, которая сплошь состояла из пестро разукрашенных краской чернокожих нубийцев, не было ничего, кроме шкур животных. Большинство из них имели ритуальные шрамы на теле и сильно заостренные зубы. Они разносили гостям терпкие сладкие египетские вина, равно как и другие вина, изготовленные в других краях цивилизованного мира.
Подобные вечера протекали неспешно. Начинались они рано, а заканчивались гораздо позднее, чем требовала римская традиция. Лисас предусмотрительно обзавелся целым отрядом факельщиков и охранников, чтобы сопровождать гостей в целости и сохранности домой.
Атрий, в котором собрались приглашенные, представлял собой большую круглую комнату, по внутреннему убранству не вписывающуюся ни в один известный мне архитектурный стиль. Выложенный мозаикой пол изобиловал экзотической египетской фауной: в воде сквозь камыши пробирались крокодилы и бегемоты, на суше рыскали страусы, кобры и львы, а в небе парили грифы и ястребы. Настенная живопись повествовала о битве нильских пигмеев с цаплями. Путешественники утверждали, что этот низкорослый народец в самом деле обитал в тех краях, где брала свое начало великая река, хотя мне никогда не доводилось убедиться в этом воочию.
Моим вниманием в тот вечер завладела одна прекрасная особа по имени Семпрония, принадлежавшая к тем фривольным женщинам, о которых я упоминал раньше. Она была образованна, откровенна в суждениях, независима, умна и достаточно богата, чтобы все это себе позволить. Хотя по годам Семпрония принадлежала к женщинам среднего возраста, но оставалась одной из первых римских красавиц, сочетавших в себе аристократическую внешность с той самоуверенной выдержкой, которая у моих соотечественников вызывала наибольшее восхищение. Ее муж Децим Юний Брут был поглощен своими делами и не питал никакого интереса к тому, чем занималась жена. На протяжении нескольких лет у них не было супружеских отношений. Она предпочитала проводить время среди низкородных мотов и распутников, чью компанию предпочитала обществу уважаемых друзей мужа.
– Деций! – воскликнула она, когда я подошел к ней ближе. – Как я рада тебя видеть!
Она подставила мне щеку для поцелуя, которая, к моему удивлению, была начисто лишена грима. Естественный цвет лица вносил немалую лепту в ее красоту.
– Прекрасно выглядишь. Хорошеешь прямо на глазах, – произнесла она, широким жестом обняв меня за плечи. – Хотя мне не следовало бы так говорить. Ибо ты почти ровесник моего сына.
– Прошу тебя, – я взял ее за руку, – повторяй это снова и снова. Столько раз, сколько будет тебе угодно. А что до твоего потомка, то ты несколько преувеличиваешь. Насколько мне известно, ему еще не минуло и семи.
Семпрония залилась очаровательным раскатистым смехом.
– До чего мило от тебя это слышать! – воскликнула она и, озорным жестом проведя пальцем по шраму, украшавшему мое лицо, добавила: – Ты никогда не рассказывал мне о том, как получил эту отметину. Такие штуки – предмет гордости большинства мужчин.
– Это испанское копье, – произнес я. – Оно задело меня в период службы с Метеллом Пием, во время восстания Сертория. Вовсе не горжусь этой царапиной, ибо заработал ее по собственной глупости. Воспоминания о том злосчастном дне по сей день вгоняют меня в краску.
– Редко встретишь римлянина, который не считает шрам заслугой, – заметила она. – Как ты находишь здешнее общество?
– После многодневного заточения в стенах храма будешь рад даже обществу сапожников.
Я старался говорить непринужденно, что давалось мне с большим трудом и потому получалось не слишком естественно.
– Работа в храме тебе совершенно не походит, Деций, – произнесла она преисполненным заботы и сочувствия тоном.
Я пожал плечами.
– Видишь ли, ни для кого не секрет, что эта служба достается квесторам, лишенным влияния в высших кругах.
– Это при твоей‑то  семье? – удивленно вскинула брови она.
– В ней все и дело. Я далеко не единственный Метелл, который стоит на нижней ступени политической лестницы. Нас так много, что мы едва ли не толкаем друг друга в спину. Если хочешь знать правду, то старые члены нашего семейства считают высшие должности своей непререкаемой прерогативой и не желают, чтобы им бросали вызов всякие амбициозные молодые выскочки.
Метнув в меня короткий оценивающий взгляд, она взяла у проходящего мимо раба чашу с вином и пригубила ее.
– Насколько мне известно, ты влез в долги, исполняя свои служебные обязанности?
Ее замечание прозвучало странно, хотя и многообещающе. Я брал деньги только у своего отца, меж тем как многие бедные политики буквально доходили до разорения, стараясь соответствовать требованиям занимаемой должности.
– Нужно иметь голову на плечах, – сказал я. – Как выяснилось, езда по большой дороге – занятие не для бедных. Вряд ли мне удастся претендовать на пост эдила при тех расходах, которые это за собой повлечет.
– Как бы там ни было, – продолжала она, – но после ухода с нынешней должности тебе светит хорошее назначение. Отправишься в те края, где для такого блестящего человека знатного происхождения, как ты, будет уйма возможностей поправить свое благосостояние. Многие бывшие квесторы и легаты, выходцы из необеспеченных семей, после службы в провинциях разбогатели и смогли с успехом продолжить восхождение к высшим государственным должностям.
Она пристально на меня посмотрела.
– Только на это и надеюсь. Хотя пока никаких предложений не получал. И никакой войны, которая принесла бы большой доход, не предвидится. Сподвижники Помпея уже об этом позаботились.
Мне показалось, что я слишком разоткровенничался, поэтому решил сменить тему.
– Но кто знает? Может, подвернется какой‑нибудь случай. Послушай, Семпрония, а нет ли в здешнем обществе кого‑нибудь помимо завсегдатаев?
– Постой, дай‑ка посмотрю…
Она обвела взглядом комнату.
– Разве что молодой Катулл. Он недавно приехал из Вероны.
– Он поэт? – спросил я, поскольку имя показалось мне знакомым. О нем говорили как о лучшем среди так называемых «новых поэтов». Лично мне гораздо больше были по душе приверженцы старых форм.
– Да. И ты должен с ним познакомиться.
Она потащила меня за руку к молодому человеку, которому на вид было не больше двадцати. Оказавшись среди высшего общества, он чувствовал себя не в своей тарелке и застенчивость старался компенсировать самоуверенным, если не сказать высокомерным, видом.
– Мне доводилось слышать восторженные отзывы о твоей поэзии, – произнес я.
– Хочешь сказать, что сам моих стихов не читал? Впрочем, лучшие произведения мне еще предстоит написать. Ранние сочинения теперь вызывают у меня чувство неловкости.
– А над чем ты работаешь в данный момент? – поинтересовалась Семпрония, зная, что поэтов можно завлечь только разговорами об их творчестве.
– Над серией любовных стихов в александрийском стиле. Это одна из причин, почему я с радостью откликнулся на приглашение прийти на этот вечер. Всегда восхищался греческой поэзией, именно александрийской школой.
«Другой причиной была возможность всласть наесться за чужой счет», – подумал я, поскольку сам бывал в подобном положении множество раз. Прежде чем мы оставили его на попечение литературных поклонников, он меня спросил:
– Прошу прощения, но не приходишься ли ты родственником претору Метеллу Целеру?
– Он доводится двоюродным братом моему отцу. Но это вовсе не значит, что я близко с ним знаком. Метеллов развелось столько, что хоть пруд пруди. Брось в курию камень, и обязательно попадешь в Метелла.
Моя шутка пришлась ему по вкусу, и он рассмеялся. Наверное, он не преминет ее использовать в очередном политическом памфлете. Впрочем, меня это не тревожило, ибо я сам позаимствовал ее у приятеля.
– А почему его заинтересовал этот Целер? – спросил я Семпронию, когда мы уединились в саду.
Прильнув ко мне, она заговорщическим тоном произнесла:
– А ты не знаешь? Он влюблен в Клодию.
– Правда? Но ведь она вышла за Целера всего восемь месяцев назад. Не слишком ли рано заводить интрижку?
– Ты же знаешь Клодию.
Да, я ее знал. Даже слишком хорошо. И питал к этой женщине самые противоречивые чувства.
– Так вот, – продолжала Семпрония. – Мне кажется, что он уже давно ее боготворит. Посвящает ей любовные стихи и все такое прочее, что, разумеется, льстит ее самолюбию. А кому бы это не льстило?
– Думаешь, между ними больше ничего нет?
Я сразу пожалел, что спросил об этом, удостоив Клодию своим вниманием.
Семпрония бросила на меня оценивающий взгляд.
– Видишь ли, Клодия не позволяет себе смешивать замужество и общественную деятельность, – произнесла она. – В определенном смысле она осталась такой же неугомонной, как и прежде, но замужество сделало ее более разборчивой в отношениях с мужчинами. Думаю, она считает себя верной супругой.
Разве мог я осуждать чувствительного юного поэта за то, что он потерял голову, влюбившись в Клодию? Не так давно на его месте был я. Мы с Семпронией проходили мимо алтаря Изиды, когда увидели человека, идущего в сопровождении представителей египетского посольства, включая Лисаса. На нем была туника всадника, но обращение к нему со стороны окружающих было исполнено такой почтительности, что можно было подумать, будто он принадлежит к царским особам. Увидев Семпронию, он улыбнулся и двинулся к ней навстречу. Египтяне тотчас расступилась перед ним, как перед сотней ликторов с фасциями. Это был высокий, привлекательного вида мужчина средних лет. Хотя он не носил никаких украшений, кроме золотого кольца, одежда его была столь изысканной, что оставалось только позавидовать. Как выяснилось позже, это был Гай Рабирий Постум, известный ростовщик и сын того самого престарелого сенатора, которому Цезарь пытался предъявить обвинение в преступлении, совершенном сорок лет назад. Теперь я понял, чем вызвана проявленная египтянами почтительность. Хотя мне никогда не доводилось встречать этого человека прежде, я слышал, что Постум ссудил Флейтисту большую сумму денег.
– Деций Цецилий, – произнес он после того, как мы выказали друг другу должные знаки почтения. – Это правда, что сегодня утром ты обнаружил тело моего друга Оппия?
– По чистой случайности. А он и вправду был твоим другом?
– У нас с ним было множество общих сделок. Он входил в банкирское сообщество. Я долго не мог прийти в себя, когда узнал об убийстве.
– У него были враги?
– Только те, кто является врагом всех ростовщиков. Оппий был тихим семьянином. Никаких политических амбиций, никаких интриг – ни о чем таком я никогда не слышал.
– Может быть, убийца – должник?
– Вряд ли, – ответил Постум. – Это было бы по меньшей мере неразумно. У него были наследники, деловые партнеры, которые в обязательном порядке заявят свои права на неоплаченные счета. Поверь, если бы смерть кредитора могла уничтожить долги, то назавтра в живых не осталось бы ни одного ростовщика. Однако не все должники ощущают в нас надобность. В отличие от царя Птолемея.
– Что ты имеешь в виду? – осведомилась Семпрония.
– Он назвал меня министром финансов своего царства.
– Это вполне в его духе, – заметил я. – Не могу взять в толк только одного: как царь богатейшей страны в мире мог оказаться в таком бедственном положении?
– Это удивляет не только тебя, – согласился Постум. – Возможно, причина кроется в том, что со времен фараонов Египет по существу утратил свою государственность. За несколько сотен лет его наводнили завоеватели. Последними были македонцы.
– Я знаю только одного достойного уважения македонца – Александра. – Кажется, вино развязало мне язык. – Но и его победы не слишком дорого стоили. Как бы там ни было, но разбить греков и персов не составляло большого труда. И все же, пока македонцы обитали в горах, они оставались варварами. Во что они превратились через несколько поколений после смерти Александра? В душевнобольных и пьяниц, которые опускаются все ниже и ниже.
– Как вам обоим не стыдно, – пожурила нас Семпрония, – так отзываться о человеке, вино которого вы пьете!
– Когда Александр своими завоеваниями прокладывал путь в Индию, – продолжал я, – Рим был маленьким городом. Он воевал с другими небольшими городами Италийского полуострова. Ныне же мы стали хозяевами всего мира, и, чтобы достичь этого, нам не понадобилось никакого божественного царька‑мальчишки.
Схватив за руку, Семпрония потащила меня к столу:
– Тебе пора что‑нибудь съесть, Деций. Кажется, уже объявили начало застолья.
Это было весьма кстати, поскольку от этого «ученого» разговора мой аппетит порядком разыгрался. Остаток вечера прошел в приятной атмосфере. Но все же в глубине моего сознания свербила какая‑то назойливая мысль, точно мышь, грызущая корку хлеба. Она была следствием слов Постума, но каких – я вспомнить не мог. Однако вскоре я был захвачен впечатлениями этого вечера, и эти слова перестали меня беспокоить.

ГЛАВА 3

На следующее утро голова у меня нещадно гудела, а ощущение во рту было таким, будто последнее блюдо вчерашнего званого ужина было изготовлено из египетской мумии. Мои старики рабы Катон и Кассандра не выказали никакого сочувствия. Впрочем, они никогда не приветствовали застольных излишеств, и сколь я ни тщился, не мог убедить их, что таковые негласно вменялись в мои общественные обязанности.
Издавна сложившаяся у нас традиция позволяла пожилым домочадцам измываться над молодыми членами семьи. Вполне понятно, что ни Катону, ни Кассандре я не внушал особого уважения. Воспитывая меня с самого нежного возраста, они не питали относительно моей особы никаких иллюзий, ибо знали как облупленного. Все мои предложения дать им вольную они упорно отклоняли, поскольку были не в состоянии себя содержать. Однако пока они могли делать мою жизнь несчастной, их собственное существование было не лишено смысла.
– Так тебе и надо, господин! – начал свой ворчливый монолог Катон, распахивая ставни окон, чтобы впустить в комнату неприятно яркий луч рассветного солнца – месть Аполлона. – Так тебе и надо за то, что водишь дружбу с какими‑то чужаками. Являешься домой посреди ночи. Будишь бедных стариков. А они, между прочим, всю жизнь служат тебе верой и правдой. И вместо того чтобы дать им отдохнуть, ведешь себя так, будто они этого вовсе не заслужили.
– Прошу тебя, Катон! Я, может, скоро умру. Что тогда ты будешь делать? Вернешься к моему отцу? Да если бы он мог тебя выносить, то не отдал бы вас с Кассандрой мне.
Подавляя стон, я с титаническими усилиями встал на ноги, опираясь на письменный столик, чтобы удержать равновесие, и почувствовал, что сдвинул на нем какой‑то незнакомый мне предмет. Таковым оказался белый сверток. Я сразу вспомнил, что прошлой ночью, прежде чем покинуть дом посла, получил его в качестве подарка для гостя. Зная, что мне светит публичная должность, которая обязывала иметь дело с обширной корреспонденцией, Лисас преподнес мне воистину полезный подарок – большой рулон лучшего египетского папируса. Этот толстый александрийский развратник был весьма предусмотрительным человеком.
– Клиенты здесь? – осведомился я.
– Уже ушли, – ответил Катон. – Сколько лет ты уже не наносил утреннего визита к отцу!
– Он освободил меня от этой обязанности, когда я стал квестором.
– Да, но сегодня рыночный день. Публичная деятельность запрещена. Ты мог бы оказать родителю внимание, раз уж тебе не нужно идти в храм. Хотя все равно уже слишком поздно.
– Говоришь, рыночный день? – Я оживился.
Это означало, что можно было бесцельно побродить по городу: вдруг подвернется что‑нибудь интересное. Несмотря на то что Рим стал хозяином всего мира, он во многом оставался небольшим тихим италийским городом и разрастался лишь в людской молве. Рыночные дни для римлян были не менее привлекательны, чем общественные праздники. Плеснув водой в лицо, я надел не самую лучшую тогу и вышел из дома без завтрака. Даже мысль о нем была невыносима.
В те времена рынки еще находились в пределах Бычьего форума, где в древности торговали скотом. Когда я прибыл, жизнь на нем уже кипела. Все внутреннее пространство заполняли прилавки. Крупного рогатого скота уже нигде не было видно, а домашнюю птицу, кроликов и свиней, которых привезли сюда живьем, по желанию покупателей и под ставший привычным крик толпы убивали на месте. Урожай в том году выдался исключительным, поэтому, несмотря на позднюю осень, прилавки ломились от свежих овощей и фруктов.
Помимо крестьян здесь было множество лавок мелких торговцев и шарлатанов, предлагающих разного рода услуги. Мне был нужен уличный парикмахер. Пока он скреб мое лицо, я наблюдал царившую вокруг суету. Лавки прорицателей пользовались большим спросом. Предсказателей судеб время от времени изгоняли за пределы города, но они всегда возвращались. По соседству с табуреткой цирюльника на земле сидела пожилая женщина, предлагавшая покупателям травы и приворотные зелья.
– Погляди на эту парочку, – произнес брадобрей.
Проследив за его взором, я увидел двух молодых людей, направлявшихся к будке ворожеи. У них были большие бороды, каковые обыкновенно носили лишь варвары и философы, но иногда к ним питали пристрастие модники из городской молодежи.
– Терпеть не могу, когда римские юноши обрастают бородой, как галлы, – сказал он. – Да и брить жуть как неудобно.
– Галлы носят не бороды, а усы, – поправил его я. – Впрочем, в наше время им ничего не стоит отпустить и бороды.
– От них одни неприятности, – упорно твердил парикмахер. – Эти бородатые молодчики – скандалисты и пьяницы, хотя и происходят из вполне приличных семейств. Об этом можно судить по их одежде. Но из‑за этих бород вид у них совершенно нереспектабельный.
Расплатившись, я пошел мимо прилавков, внимательно осматриваясь по сторонам. С тех пор как брадобрей обратил мое внимание на молодых бородачей, казалось, они стали попадаться мне на каждом шагу. Не то чтобы их было так уж много, но, поскольку эта мысль засела в моей голове, глаза разыскивали их помимо воли. Едва ли они отпустили бороды в знак траура: ни один из них не носил потертую одежду, которую принято надевать в дни скорби, и быть при этом небритым и нестриженым.
Среди прилавков ремесленников удалось найти того, кого я искал, – торговца ножевыми изделиями. Меня интересовали не те из них, кто продавал предметы собственного изготовления, а странствующие торговцы, покупающие и продающие изделия из других стран. Этот человек выставил свой остро заточенный товар в специальных стоячих ящиках с распахивающимися дверцами, имеющими полочки. Здесь поблескивали кухонные ножи и ножи мясника, различные ножницы, шила, секаторы, серпы и прочий сельский инвентарь, а также несколько кинжалов и коротких мечей.
– Ищешь что‑нибудь особенное? – спросил торговец. – Есть несколько образцов сделанного со вкусом военного оружия. Только я держу их в другом месте. Молодому человеку твоего ранга подчас надлежит проводить время в легионах. У меня есть великолепные мечи, украшенные золотом и серебром. Некоторые парадные экземпляры инкрустированы янтарем, иные имеют рукоятки из слоновой кости. Здесь кругом сплошная деревенщина, поэтому я не выставляю их напоказ. Но если тебя что‑нибудь заинтересует, мой раб может…
– Честно говоря, хочу услышать, что ты скажешь насчет вот этого.
Я достал кинжал со змеевидной рукояткой и протянул его торговцу. Его лицо так сильно исказилось от разочарования, что пришлось как‑то исправлять положение.
– Я квестор Деций Цецилий Метелл. Расследую убийство. Это орудие убийства.
На самом деле у меня не было полномочий в связи с данным делом, но знать об этом ему было необязательно.
– Убийство?
Он стал внимательно изучать кинжал. Люди всегда не прочь предоставить свои услуги, если ощущают при этом собственную значительность. Он повертел кинжал в руке, любуясь пятнами, оставшимися в тех местах, с которых была стерта кровь.
– Можешь ли что‑нибудь сказать о нем? – нетерпеливо осведомился я.
– Это африканский кинжал. Для него характерна выпуклая линия, наподобие хребта, проходящая посередине обоюдоострого клинка, вдоль него. И подобная резьба мне знакома. Кажется, у них в Карфагене какой‑то бог имеет обличье змеи. В честь него они по сей день делают подобные рукоятки где‑то возле Утики и Тапсуса.
– Насколько часто тебе доводилось видеть такое оружие?
– Обычно солдаты привозят его в качестве сувениров. После Югуртинской войны такого добра прибыло в наши края предостаточно. Но с тех пор прошло почти пятьдесят лет, поэтому сохранилось его не так уж много. Да и нет у нас в нем никакой нужды: и здесь, в Италии, и в Галлии делают куда лучшие образцы.
– Благодарю. Твои сведения очень ценны.
Гордо выпятив грудь, он отчеканил:
– Всегда рад служить Сенату и народу Рима. Ты уверен, что не хочешь приобрести какой‑нибудь роскошный гладий, инкрустированный черным янтарем или кораллами?
– Спасибо за предложение, но мое оружие служило мне не в одном походе.
– Что ж. Если надумаешь, дай мне знать. Надеюсь, тебе удастся поймать убийцу. Не иначе как речь идет о том всаднике, который сегодня утром был у всех на устах?
– Это ростовщик по имени Оппий.
– Да? – с удивленным видом произнес он. – А я думал, ты говоришь о строительном подрядчике по имени Кален.
Поблагодарив его за услугу, я пошел прочь. Все государственные учреждения в рыночный день не работали, и свободнорожденные люди имели право не исполнять свои повседневные обязанности. Только рабы продолжали трудиться как обычно. Я решил, что быстрее всего узнаю место жительства строительного подрядчика на кирпичном заводе, принадлежавшем семье Аферов. Он находился возле реки, неподалеку от Бычьего форума.
Жар огромных печей я почувствовал уже в доброй сотне шагов от завода. Раб проводил меня к надсмотрщику, сидевшему за столом под навесом и что‑то писавшему на восковых табличках. Когда я подошел ближе и представился, он встал:
– Чем могу быть полезен?
– Тебе приходилось иметь дело с подрядчиком по имени Кален?
– Да, господин. Он связан со многими крупными общественными стройками. Мы снабжаем его всем кирпичом, который используется в пределах города.
– Можешь объяснить, где находится его дом?
– Я дам посыльного. Он проводит тебя. Гектор! – громко крикнул он.
– Это было бы лучше всего, – ответил я.
Рабом, носящим героическое имя Гектор, оказался мальчик лет двенадцати.
– Проводи господина до дома Секста Калена и сразу же возвращайся.
Я последовал за мальчиком, который, несомненно, был рад любой возможности вырваться за пределы кирпичного завода, пусть даже ненадолго.
– Найти дом Калена очень просто, господин. Пойдешь от Остийских ворот прямо по дороге, что начинается сразу за фонтаном со статуей Нептуна. Следуй по ней до святилища Меркурия. Затем поднимешься по ступенькам, что между лавкой валяльщика и таверной. На ней увидишь картину, на которой нарисован Геркулес. Поднимешься по ступенькам, потом пересечешь маленький двор, пройдешь мимо трех дверей. И снова вверх по лестнице, которая ведет к мельнице. Ее вертит слепой осел. Дом Калена как раз рядом с ней.
– А почему бы тебе не проводить меня до места? – спросил я мальчика.
В отличие от новых выстроенных нами провинциальных городов Рим разрастался беспорядочно, поэтому без провожатого найти иной дом было трудно. Время от времени какой‑нибудь реформаторски мыслящий сенатор предлагал ввести систему наименования и нумерации улиц, но консервативные римляне к подобным разумным нововведениям отнюдь не расположены. Если хочешь, чтобы кто‑то пришел к тебе в гости, пошли за ним раба. Не можешь позволить себе раба – значит, к тебе вообще вряд ли кто‑нибудь захочет прийти.
Когда мы подошли к дому Каленов, он был полон людей. Я дал мальчику медный асе за услугу, и тот радостно побежал прочь, очевидно размышляя о том, как лучше его употребить. Вряд ли надсмотрщик из кирпичного завода увидит его в ближайшее время. Протиснувшись через толпу домашних рабов, я добрался до небольшой группы людей, которые стояли вокруг лежащего в атрии тела. Распорядитель похорон, десигнатор, прибыл вместе со своими помощниками, которые стояли поодаль, у стены. По окончании первоначального осмотра тела они подготовят его к погребению. Я заметил, что они уже переодели в новую тогу покойного – лысоватого мужчину лет пятидесяти. На его лице запечатлелась гримаса безмятежности.
Неподалеку стояли несколько молодых людей, вероятно сыновей покойного. Они утешали плачущую вдову средних лет. Другие женщины рыдали громко и горько, хотя и не с тем надрывом, каким отличаются профессиональные плакальщицы. Среди тех, кто пришел взглянуть на тело покойного, было несколько человек в сенаторских туниках. Я поискал глазами знакомые лица и нашел только одно. Им оказался друг моего отца Квинт Крисп. Когда мы встретились взглядами, он подошел ко мне.
– Это ужасно, Деций, – произнес он. – Кому могло понадобиться убивать такого человека, как Секст Кален? У него в мире нет ни одного врага. По крайней мере, мне о таковом не известно.
– Он был твоим другом? – спросил я.
Мы говорили приглушенными голосами, как это принято вблизи покойника, хотя из‑за причитаний нас все равно никто бы не смог услышать.
– Он был моим клиентом. Впрочем, как и вся его семья. Они стали моими клиентами еще тогда, когда получили статус всадников.
– Как это случилось? – осведомился я, имея в виду убийство.
– Все произошло вчера поздно ночью. Днем мы с ним встречались в связи с одним общим делом. Будучи его патроном, я всегда стремился помочь ему с общественными контрактами. Потом он отправился обедать с друзьями и возвращался домой, когда было темно. По дороге его подстерегли и убили у дверей собственного дома. Насколько я понимаю, с целью ограбления.
– Есть ли свидетели?
– Его сопровождал раб, которого он нанял в доме, где был в гостях. Кстати, этот парнишка где‑то здесь. Калена стукнули чем‑то по голове, так что осталась небольшая рана. Не сказать, чтобы он был сильно изувечен. Расследование поручено вести тебе?
– Да. – И я действительно его проводил, правда не имея на то полномочий. – Хочу немедленно допросить раба.
Распорядителем похорон был худой, как скелет, мужчина с гримасой печальной торжественности на лице. Ему вменялось в обязанность готовить трупы к погребению. Представившись, я поинтересовался, какого рода раны были обнаружены на теле убитого.
– К сожалению, квестор, орудия убийства на месте преступления мы не нашли, – ответил он. – Покойный получил пять ранений. Полагаю, что убийца повторял попытку трижды, но клинок натыкался на ребра и не входил внутрь. Потом он два раза вонзил его ниже грудной клетки и попал бедняге в сердце.
– Есть ли у тебя какие‑нибудь соображения насчет того, какое оружие он использовал? – спросил я.
– Раны довольно большие, шириной в четыре пальца. Такие может оставить как кинжал с большим лезвием, так и короткий меч, например гладий.
Я отыскал раба, о котором шла речь. Им оказался паренек лет шестнадцати. Он сидел в кухне на небольшой табуретке с перебинтованной головой и держал на шее полотняную повязку, насквозь пропитанную кровью. У него были рыжеватые волосы и умное, но искаженное болью лицо. Туника была испачкана кровью, но сшита из дорогой ткани и имела добротный вид. Все это говорило о том, что у раба был богатый хозяин. Я попросил его описать все, что произошло прошлой ночью.
– Меня зовут Аристон, принадлежу дому Марка Дурония. Прошлой ночью мне дали факел и попросили проводить господина Секста домой. Хозяин может это подтвердить, он сейчас где‑то здесь. Мы уже были у двери дома, и я собрался в нее постучать, когда откуда‑то из темноты выскочили двое. Один схватил господина Секста сзади, а другой ударил меня рукояткой меча по голове. Не то чтобы я совсем потерял сознание, но совершенно стерлось из памяти, откуда у меня эта отметина.
Он убрал компресс и обнажил страшную рану на шее. Она все еще кровоточила, но не казалась опасной.
– Думаю, меня спасло только это. – Он коснулся рукой узкого медного кольца, обвивавшего его шею. – Я сразу же побежал домой. Мой господин приложил к ране повязку.
На металлическом кольце, как и следовало ожидать, были написаны имена раба и хозяина, а также обещание награды в случае, если беглец будет найден и возвращен владельцу. На месте удара клинка, который, соскользнув с шейного кольца, пропорол парнишке шею, осталась заметная вмятина. Освободив его лоб от волос, я убедился, что позорного клейма в форме буквы «Г», которое выжигали на беглом рабе, на нем не было. Значит, кольцо было надето в качестве временной острастки.
– Скажи хозяину, что тебе нужно новое шейное кольцо. Здесь почти стерлось его имя. А эту вещицу храни на память как талисман до конца своих дней. Еще что‑нибудь можешь сказать?
– Не слишком много. Я видел их всего мгновение. Случись встретиться еще раз, вряд ли смог бы узнать. Все произошло за несколько секунд. Помню, как привратник вышел посмотреть, что за шум на улице. Надеюсь, мне не придется свидетельствовать об этом в суде, господин?
Его опасения были не напрасны, ибо рабы могли давать показания в суде только под пыткой.
– Не волнуйся. Поскольку ничего дурного за тобой не водится, пытка будет обыкновенной формальностью. Тебе всего лишь зальют немного воды в нос.
– Не хочу, чтобы мне в нос заливали воду!
От боли в шее он снова поморщился. Вид человека, которому было еще хуже, чем мне, немного успокоил меня.
– Значит, больше ничего не можешь добавить? А куда подевался твой факел?
Он на минуту призадумался.
– Как я уже сказал, было плохо видно. Но помню, что, когда вышел привратник и помог мне встать, факел еще горел на улице. – Свободной рукой он потер больную голову. – Правда, потом он меня бросил – увидел, что его хозяин лежит на земле, словно жертвенный баран. – Парнишка на минуту замолчал, что‑то вспоминая. – Мне кажется, они иноземцы, господин. Греки или азиаты.
– Почему ты так решил?
– Кто еще может носить бороды?
Я шел домой, размышляя над тем, что мне стало известно. Чутье подсказывало, что оба убийства связаны между собой. Однако между ними не прослеживалось ничего общего, кроме того, что обе жертвы принадлежали к одному сословию. Всадники были многочисленным сословием, а Рим – густонаселенным городом, и убийством в нем никого было не удивить. Вряд ли кто‑нибудь, помимо меня, усмотрел бы в обоих происшествиях некую связь. Один из убитых был ростовщиком, второй – строительным подрядчиком. Одного закололи ударом африканского кинжала в спину. Другого лишили жизни чем‑то вроде меча, причем убийца орудовал вместе с сообщником.
Вполне очевидно, что напавшие на Калена люди не были профессиональными убийцами. Наводнившие в последнее время город разбойники обыкновенно пускали в ход загнутые кинжалы – сики, предпочитая перерезать жертве глотку. Тот, кто хорошо владел мечом, будь то бывший солдат или гладиатор, сумел бы расправиться с жертвой одним ловким ударом, несмотря на кромешную тьму. Убийце же Калена потребовалось для этого целых пять попыток. А раба, лежавшего на земле в полубессознательном состоянии, и вовсе прикончить не удалось. Не говоря уже о том, что убийца действовал при помощи сообщника и при свете факела. Кроме того, в отличие от случая с Оппием, эти двое ограбили жертву, но, скорее всего, не ради наживы, а чтобы запутать следы. Это лишний раз говорило о том, что профессиональными убийцами они не были. Но зачем им понадобились бороды? На этом месте мои размышления заходили в тупик.
День только начинался, однако у меня, казалось, уже истощились все силы. Заставив себя съесть завтрак, я почувствовал, что состояние мое несколько улучшилось, и решил посетить бани, дабы выпарить из себя излишества вечерней трапезы.
После бань со свежими силами я направился в храм Сатурна. Он был почти пуст, ибо никаких ритуалов в тот день не совершалось и никакой работы в сокровищнице не проводилось. Старший жрец кивком приветствовал меня. Войдя в храм, я притворился, что рассматриваю сложенные военные знамена, а когда остался один, вновь взял лампу, которой воспользовался днем раньше, и спустился в кладовые.
Щитов в комнате заметно прибавилось. Кроме того, среди них появилась связка копий. В помещении, которое еще вчера было пустым, лежала груда мечей. Так же как в другой комнате, они были подобраны самым беспорядочным образом. Два меча сразу привлекли к себе внимание – оба были короткими и на вид довольно древними. У одного рукоятка была сделана из рога, у второго – из дерева. И тот и другой были украшены весьма грубой змеевидной резьбой. Я положил их на место и поспешил удалиться прочь.
Было ли это простым совпадением? Торговец ножевыми изделиями утверждал, что такого рода мечи появились после Югуртинской войны. Те два, которые я обнаружил в подвале храма, судя по изношенному виду, вполне могли сохраниться с древних времен. Но то, что такие необычные находки встречались второй день подряд, да к тому же в связи с двумя разными происшествиями, казалось весьма странным совпадением, которое плохо укладывалось в голове.
Я должен был что‑то предпринять, но для этого мне нужно было собрать побольше информации. Важным моментом было и то, что для продолжения своей деятельности я нуждался хотя бы в полулегальном статусе. А его мне мог предоставить только один человек – претор и мой кровный родственник Метелл Целер, с которым я был неплохо знаком. После смерти Метелла Пия он фактически стал главой нашей семьи и обладал огромным влиянием в Риме. Поэтому, когда Цицерон в конце своего пребывания в должности по каким‑то соображениям упразднил губернаторство в Цизальпинской Галлии, Целера назначили проконсулом в эту провинцию, чего весьма редко удостаивался претор. Но, как я уже говорил, авторитет Целера был весьма велик.
Собрав все свое мужество, я подошел к воротам дома претора. Но храбрость мне требовалась для встречи не с хозяином, а с его женой Клодией. С этой особой меня связывали весьма запутанные отношения. Впрочем, едва ли Клодия имела простые отношения с кем‑либо вообще. В течение своей скандальной жизни она подозревалась в причастности ко множеству убийств, и мне было доподлинно известно, что некоторые из них лежат на ее совести.
– Квестор Деций Цецилий Метелл пришел засвидетельствовать свое почтение претору, – сказал я привратнику.
Тот кликнул домоправителя, который проводил меня в атрий.
Когда в комнате появилась Клодия, я понял, что страхи мои не были беспричинны.
– Деций, мы не виделись с тобой целую вечность!
Она была столь же красива, как и прежде, и на ее улыбающемся лице не было и намека на того демона, который в ней скрывался.
– Всему виной мои служебные обязанности, – ответил я.
– Между тем они не помешали тебе вчера явиться на званый вечер к египетскому послу, – съязвила она.
Меня на мгновение охватила паника: уж не следила ли она за мной.
– Юный Катулл сказал, что видел тебя там, – развеяла она мои сомнения, позволив вздохнуть с облегчением.
– Этот молодой человек, очевидно, очарован тобой. Осмелюсь предположить, что новый цикл его любовных стихов будет посвящен именно тебе.
– Ты же знаешь этих новых поэтов. Они предпочитают посвящать свои стихи живым женщинам, а не богиням из мифов. Кстати, он гостит в доме моей сестры. Сегодня утром во время моего визита он был со мной чрезвычайно любезен.
– У какой сестры? – осведомился я, внутренне желая, чтобы поскорее пришел Целер.
– У супруги Лукулла. Дорогой Луций решил покончить с общественной деятельностью ради покровительства искусствам.
В тоне ее голоса сквозили презрительные нотки, которые она не сумела скрыть. Клодию интересовали только те мужчины, которые стремились к неограниченной власти.
– Ты видел их новый дворец? Он скорее походит на маленький город. Так вот, загородный дом, который строит Луций, и того больше.
– Очевидно, в нем будет еще больше комнат для поэтов.
По блеску глаз я понял, что мое общество начало ее утомлять. Но это было куда предпочтительней, чем проявление с ее стороны излишнего интереса.
– Извини, Деций. Мы ждем гостей к обеду, поэтому должна тебя покинуть. Не останешься с нами отобедать?
– Нет, уволь, – поспешно запротестовал я. – У меня другие планы на вечер. Как‑нибудь в другой раз.
Улыбнувшись, она вышла из комнаты, и я наконец облегченно вздохнул. Спустя несколько минут появился сам Целер. Это был низкорослый лысый мужчина плотного телосложения с лягушачьим лицом и волосатыми ногами, которые выглядывали из‑под его повседневной туники.
– Доброе утро, Деций, – произнес он. – Надеюсь, твой отец в добром здравии?
– Лучше не бывает.
– Приятно слышать. Собираюсь обеспечить ему должность цензора на выборах следующего года. В случае необходимости направлю легата из моего легиона в Галлии, чтобы он представлял меня здесь, в городе. Уверен, одним из двух избранных цензоров будет твой отец.
– Он благодарен тебе за поддержку.
– Итак, Деций, чем могу служить? – продолжал Целер после того, как мы отдали дань делам общественным. – Постарайся быть кратким. Я жду гостей, которые начнут прибывать с минуты на минуту.
– Прошу прощения, что пришел к тебе в неурочный день. Но дело, которое меня привело, не терпит отлагательства.
– Для публичного деятеля не бывает неурочных дней. Равно как у солдата не бывает выходных. Так в чем заключается твое таинственное дело?
– Тебе известно о двух совершенных в городе преступлениях? Убийстве всадников Оппия и Калена?
– Разумеется. Рим – город небезопасный. Но таким он был всегда. Я помню времена, когда по утрам находили по сорок трупов сенаторов и всадников, не говоря уже о прочих, которых никто не считал.
– Тогда были более жестокие времена, – заметил я. – Тогда бандитские потасовки были в полном разгаре. Сулла ввел проскрипционные списки, а Марий возглавлял шайку уличных головорезов. Но теперь, можно сказать, все устоялось, и жизнь стала спокойнее.
– Несмотря на это, всегда существовали грабители и ревнивые мужья. Всадники совершают сделки и дают деньги взаймы. А борьба между соперниками в деловой сфере по ожесточенности не уступает той, что ведется в политике.
– И все же уверен, что между двумя преступлениями существует связь. Боюсь, что этим дело не ограничится. – Мне пока не хотелось рассказывать ему об оружии, спрятанном в храме. – Хочу, чтобы ты поручил мне расследовать эти убийства. Конечно, тайно. Но мне нужно иметь законное основание, чтобы выдвинуть обвинения в суде, когда удастся добыть достаточно доказательств.
– Кажется, ты делаешь из мухи слона, Деций. У тебя всегда была склонность совать нос в чужие дела.
– За это мне уже пришлось однажды поплатиться. Я выискивал преступления и заговоры, о существовании которых никто больше не догадывался.
– И в результате накликал на себя крупные неприятности, – добавил он. – Твой отец, твои дядюшки и я пустили в ход все свое влияние, чтобы спасти твою молодую шкуру. И все из‑за того, что ты нарушил спокойствие сильных мира сего.
– За это я вам всем премного благодарен. Но я хотел бы заручиться твоей поддержкой. У меня есть основания полагать, что убийства – всего лишь часть крупного заговора, который угрожает общественному порядку и, возможно, даже безопасности государства.
– Не слишком ли смелый вывод ты делаешь из двух заурядных убийств? – проворчал он. – Ну да ладно. Назначу тебя расследовать эти преступления, но прежде чем потащишь кого‑нибудь в суд, должен будешь сообщить об этом мне. А также доложить обо всех уликах, которые тебе удастся заполучить. Не хочу, чтобы ты действовал за моей спиной и советовался с консулами без моего разрешения. Понятно?
– Обещаю. Все, что удастся обнаружить, сообщу только тебе.
– Вот и славно. Но если ты выкинешь нечто из ряда вон выходящее, сделаю вид, что не имею к твоему расследованию никакого отношения. Времена нынче опасные. Поэтому трудно придерживаться среднего курса. Слишком легко стало наживать врагов. Прошу прощения, Деций, но мне нужно готовиться к приему гостей.
От души поблагодарив Целера, я покинул его дом. Мне слишком хорошо было понятно, что означало его предупреждение. Среди римлян происходило опасное разделение на фракции. Мы, Метеллы, по тем временам были либералами, но наши предки принадлежали к оптиматам и поддерживали Суллу, представителя партии аристократов. На самом деле на протяжении последних двадцати лет почти все облеченные властью государственные мужи были сторонниками Суллы, а его враги во главе с Марием были высланы из Рима.
Поскольку сейчас приспешники Суллы состарились, а потомкам Мария удалось вновь просочиться в Рим и римскую политику, популяры начали набирать силу. Конституция Суллы лишила народных трибунов большинства их прежних полномочий. Но принятые в последние годы законы восстановили многие из них. На политической арене появилось немало новых политиков, способных бросить вызов могуществу оптиматов. Цезарь, который через свою жену доводился племянником Гаю Марию, использовал эту связь, чтобы добиться расположения народа, по‑прежнему почитавшего старого тирана.
Стремительно приближалось время, не оставлявшее места тем, кто не желал примыкать ни к той ни к другой политической группировке. Сенат состоял в основном из оптиматов. Богатое сословие всадников, долгое время не пользовавшееся полнотой прав в высшем органе власти, начало вливаться в единый лагерь оптиматов. Если Собрание центурий было тесно связано с сенаторским классом посредством отношений клиентов и патронов, то Народное собрание состояло практически из одних популяров.
Их любимцем был Помпей. Сенат, который некогда его поддерживал, ныне испытывал перед ним страх. Пользуясь силой трибунов, Помпей всячески препятствовал прочим полководцам праздновать Триумфы. Особый авторитет он стяжал у воинов‑ветеранов, расселенных по всему Италийскому полуострову.
Два года назад Цезарь, занимавший должность эдила, сделал необычайно щедрые вложения в Публичные игры, закупив и обучив целую армию гладиаторов. Это заставило Сенат поспешно принять закон, ограничивавший количество гладиаторов, находящихся во владении одного гражданина, дабы тот не мог сколотить собственное войско. В год своего пребывания в должности Гай Юлий субсидировал жилищное строительство и назначил дополнительную раздачу зернового пособия. Вследствие всех этих нововведений он влез в непомерные долги, и многие его сподвижники всерьез решили, что он тронулся умом. Меж тем оказалось, что более умного и практичного политика, чем Цезарь, история не знала во все времена. Он приобрел популярность среди народа за счет своих кредиторов. А роль таковых играли его друзья, профессиональные ростовщики, сенаторы, наместники провинций – словом, все, кто мог дать ему взаймы. Со временем они начали сознавать, что вернуть свои деньги, если вообще возможно это сделать, они смогут, лишь если поддержат Цезаря в его политическом росте. А значит, им надлежало всячески способствовать, чтобы он принимал на себя командование в походах, суливших большую добычу, назначался на высшие должности там, где светили большие взятки, направлялся в качестве наместника в богатые провинции. В результате благодаря вложениям других людей Цезарю удалось сделать головокружительную карьеру.
Богатый и могущественный Красс, сколь ни старался держаться подальше от всех политических партий, постепенно влился в лагерь популяров. Подобно Помпею, он был сторонником Суллы, но понимал, что будущее принадлежит восходящим политикам. Великодушная отмена азиатского долга Лукуллом нанесла весомый удар по всем финансовым воротилам, однако Красс был слишком богат, чтобы хоть что‑то могло пошатнуть его благосостояние.
Ныне могу ответственно заявить, что никто из этих людей даже не задумывался о благе римского народа. Оптиматы ратовали за то, чтобы оградить римское государство от будущих тиранов, хотя на самом деле желали увековечить привилегии аристократов. Вожди популяров утверждали, что стоят на стороне простого человека, а между тем лишь стремились увеличить свое влияние в массах. Это была обыкновенная борьба за власть между двумя своекорыстными группами людей. В то время существовали только две воистину светлые личности – Лукулл и Серторий, но они совершали свою благую деятельность за пределами Италии, то есть в тех местах, которых еще не коснулась коррупция римского правительства.
Я тогда свято верил в то, что мои действия направлены на сохранение Республики, вернее, некоего подобия ее прежней формы. Хочу заметить, что никогда не был столь наивен, чтобы ожидать увидеть ее такой же прекрасной, какой рисовал в своем воображении. Но я не хотел, чтобы империя попала в руки таких людей, как Цезарь, Помпей, Красс или, того хуже, Клодий.
Вскоре выяснилось, что существует вероятность еще более опасного развития событий.
Прибыв домой, я встретил у ворот посыльного. Он вручил мне маленький, перевязанный лентой свиток, на наружной стороне которого женским почерком было выведено мое имя.
«Госпожа Фульвия, – гласило послание, – завтра вечером ждет квестора Деция Метелла Младшего на званый ужин и просит сообщить о своем решении через посланного раба».
Я тотчас сел, написал, что принимаю приглашение, и передал ответ рабу. Вечер обещал быть интересным. Красавица Фульвия была молодой вдовой из хорошей семьи и, подобно Семпронии, обладала всеми достоинствами женщины высшего общества. Кроме того, она была известна всему Риму как любовница Квинта Курия.

ГЛАВА 4

Гречанка‑рабыня проводила меня в атрий, в котором рабы развешивали по стенам цветочные гирлянды и расставляли огромные персидские вазы с экзотическими растениями. Подобно прочим хозяйкам, единолично управлявшим домом, Фульвия содержала прислугу преимущественно женского пола. Надо сказать, что ее рабыни, большей частью греческого происхождения, были скромны, проворны и весьма образованны. Сама Фульвия знала греческий почти так же хорошо, как родной язык.
Хочу обратить внимание на еще одну странность того времени. Слабая половина населения Рима зачастую была гораздо более образованной, чем сильная, ибо мужчины, вовлеченные в общественные дела, политику и войны, не имели времени совершенствоваться в более тонких достижениях цивилизации. Помимо военных обязанностей, публичной деятельности и управления имением мужчине надлежало владеть искусством публичных выступлений и риторикой.
Женщины, подобные Фульвии и Семпронии, были весьма сведущи в поэзии, истории, драме, живописи, скульптуре, зная все это гораздо лучше любого римского мужчины. Если кто‑нибудь из сильной половины человечества выказывал глубокие познания в изящных искусствах, ему могли приклеить ярлык греческого декадента или обвинить в женоподобности. В связи с этим многие мужчины не поощряли своих жен, увлекавшихся подобными новомодными веяниями. В конце концов, считали они, если кому‑то хочется иметь под рукой образованного человека, его всегда можно купить.
Откровенно говоря, женщине высокого происхождения практически нечем было заняться дома. Прясть и ткать, подобно Пенелопе, ей не было никакого смысла. Прислуга выполняла всю работу по дому, а няньки растили детей. Женщин не допускали к законотворчеству и политике, им также не позволялось вступать в легионы. Поэтому не оставалось ничего иного, как изучать искусства или пускаться во все тяжкие. Впрочем, некоторые из них предпочитали посвящать себя и тому и другому.
Когда Фульвия вышла приветствовать меня, на ней было платье, служившее не слишком большим препятствием для проникавшего сквозь него света. Златокудрые волосы были хитроумно убраны в прическу, как у многих римских женщин. Но, в отличие от большинства, ее локоны не были сострижены со скальпа галльской девочки. Мы обменялись привычными приветствиями и комплиментами.
– Рада тебя видеть, Деций! Даже не рассчитывала, что ты примешь мое приглашение, ибо послала его слишком поздно.
– Меня ничто не могло удержать, – заверил ее я. – Скорее отложил бы встречу с консулом, чем пропустил бы одно из твоих замечательных собраний.
В моих словах не было большого преувеличения, ибо Фульвия в самом деле славилась тем, что приглашала в свой дом различных интересных гостей исключительно для собственного удовольствия. Среди них были поэты и драматурги, знаменитые остряки и женщины сомнительной репутации. Она не отдавала никакого предпочтения высокому происхождению. Главное, чтобы гость был веселым и занимательным собеседником. Фульвия была одной из первых римлянок благородного происхождения, которые позволяли посещать свой дом актерам в качестве гостей, а не комедиантов. Были, конечно, и такие, кто считал ее сборища крайней степенью вырождения, но все же многие мечтали быть приглашенными на вечера в ее доме.
Одной из странностей хозяйки дома были ее вкусы в отношении мужчин. Продолжительная связь с Квинтом Курием питала городские слухи. Некогда он был членом Сената, но за скандальное поведение цензоры исключили его. Если спросить, что мог позволить себе член Сената, чтобы при этом не быть исключенным, то в качестве примера можно привести множество чудовищных проступков Курия. Все говорили, что его роман с Фульвией был весьма бурным – он даже угрожал лишить ее жизни. Какие‑либо политические амбиции у него отсутствовали: он был всего лишь приспешником людей более значительных, чьей благосклонности он добивался, надеясь, что они помогут ему оплатить его собственные неисчислимые долги.
Мне никогда не было понятно, что привлекало Фульвию в таком отвратительном, ничтожном паразите, как Курий, однако в те годы я был не слишком сведущ по части женщин. Философы убеждали меня, что мужчины и женщины принадлежат к разным породам и потому никогда не могут друг друга понять. Возможно, они правы. Я заметил, что лучшие женщины зачастую достаются худшим мужчинам. Впрочем, моя судьба в этой области сложилась тоже не идеально.
Человек, о котором я только что вел речь, уже прибыл. Он приветствовал меня с пылкостью друга, отсутствовавшего целую вечность. Не иначе как к концу вечера собирался просить у меня взаймы.
– Деций! Рад тебя видеть, дорогой! О твоей деятельности много хороших отзывов.
Откуда у него такие сведения, осталось для меня тайной.
– Не пройдет и трех месяцев, как ты займешь место в Сенате. Это будет воистину заслуженное место, мой друг.
Не скажу, что питаю к лести особое отвращение, но предпочел бы слышать ее из более приятного источника.
– Ты, видно, скучаешь по этому величественному собранию мужчин, – сказал я.
Он пожал плечами.
– То, что может сделать один цензор, с таким же успехом может отменить другой.
Его заявление прозвучало весьма зловеще. Он проводил меня к двум другим гостям, прибывшим прежде остальных.
– Деций, надеюсь, ты знаком с Марком Лекой и Гаем Цетегом.
Я с ними несколько раз встречался. Получив сенаторские полномочия после службы квесторами, они закончили восхождение по карьерной лестнице. Между нами завязалась короткая беседа. Судя по всему, собрание обещало быть чисто политическим. Но как ни наскучили мне подобные сборища, я надеялся узнать что‑нибудь полезное для своего расследования. Профессиональные политики низкого ранга, не имевшие перспектив дальнейшего роста, представляли собой питательную среду для бунта. Однако сколь большой ни представлялась бы награда, ни Курий, ни Лека не обладали отвагой и безрассудством, достаточными, чтобы решиться на воистину отчаянный шаг. Правда, Гай Корнелий Цетег Сура, известный своим легкомыслием, имел репутацию подстрекателя и смутьяна. Именно такие, как он, способны на дикие, бессмысленные поступки.
Семпрония прибыла в сопровождении двух облаченных в перья и шкуры зебр нубийцев, которых, как она объяснила Фульвии, получила в подарок от Лисаса, египетского посла. Рабы были близнецами – большая редкость для данного народа, потому что нубийцы, следуя своему варварскому обычаю, душат близнецов сразу после рождения. Должно быть, Семпрония оказала какую‑то большую услугу Лисасу, раз заслужила такой дар.
В скором времени прибыла последняя пара гостей. Мужчину я сразу узнал по рыжей шевелюре и красному цвету лица. Это был Луций Сергий Катилина. При его появлении воцарилось молчание, все обратили к нему взоры, и стало ясно, что именно ради него собрались сегодня гости. Мысль о том, что Катилина может стоять за расследуемым мною делом, заставила меня содрогнуться. Это был очень опасный человек. Он обошел комнату, пожимая руки гостям. Приблизившись ко мне, слегка пропустил свою юную спутницу вперед.
– Деций, позволь тебе представить мою падчерицу Аврелию. Ты с ней знаком?
– Нет. Должен отметить, что она весьма похожа на свою мать.
Орестилла, вторая или третья жена Катилины, славилась красотой. Ее дочери было не больше двадцати, но самообладанием она не уступала ни Фульвии, ни Семпронии. Хотя одета она была гораздо скромнее, чем они, девушка была так щедро одарена природой, что не нуждалась в особых ухищрениях, чтобы привлечь к себе внимание. Ее короткие каштановые волосы были уложены упругими локонами, а огромные серые глаза смотрели прямо на собеседника и были необычайно выразительны.
– Ваша мать и моя были близкими подругами, – произнесла она. – Моя мама до сих пор нередко вспоминает Сервиллу.
Ее юное лицо было красивым, но несколько печальным. Казалось, его редко посещала улыбка. Не помню, чтобы моя мать Сервилла когда‑либо вспоминала Орестиллу, но мама умерла, когда я был маленьким ребенком.
– Этому молодому человеку светит большая карьера, – горячо заверил свою спутницу Катилина и внимательно оглядел меня. – Полагаю, ты уже обеспечил себе подходящее место по окончании квесторских полномочий.
– Давно жду достойного предложения от кого‑нибудь из консулов или преторов, – подыгрывая ему, ответил я. – Но, увы, пока такового не поступило.
– Не может быть! – удивился Катилина. – Но почему? Молодому человеку твоего происхождения и с таким опытом достойное назначение полагается по определению.
– Это ты так считаешь, – отозвался я.
Аврелия прощупывала меня внимательным взглядом, от которого становилось не по себе. Она не носила ни колец, ни браслетов, ни ожерелий, ни диадем, которые так обожают другие женщины, предпочитая всему этому жемчужную нить, длиннее которой я никогда не видел. Та обхватывала ее шею и, соскользнув между грудей, трижды обвивала талию. Не знаю, какую цель преследовала Аврелия – подчеркнуть форму шеи, размер груди или стройность талии, но я был очарован всеми тремя ее прелестями. Должно быть, такая жемчужная нить по стоимости могла сравниться с небольшим городом.
– Считаю весьма постыдным со стороны наших властей проявлять столь мало внимания к продвижению таких достойных молодых государственных деятелей, как ты, – сказал Катилина.
Должен признать, что его заявление польстило мне гораздо больше, чем заискивания Курия. По крайней мере, Катилина умел говорить с убедительностью, внушавшей впечатление, будто он и впрямь так думает.
– К сожалению, от меня здесь почти ничего не зависит, – ответил я. – Публичные деятели моего ранга имеют мало власти. А в скором будущем мне вообще предстоит выйти из их рядов.
– И все же кое‑что, думаю, ты можешь предпринять, – заметил Катилина. – Надо бы нам с тобой об этом потолковать.
В этот миг женщина‑мажордом объявила начало трапезы, и все направились в столовую. К моему удовольствию, возлежать за столом мне довелось рядом с Аврелией. Хотя ее соседство не могло быть полезно в связи с расследуемым мною заговором, я не видел причины отказывать себе в приятном женском обществе во время выполнения общественного долга. В конце концов, я был молод.
Не хочу никого утомлять перечислением вин и кушаний, поданных к столу, хотя с годами гораздо лучше стал запоминать такие подробности. Но тогда важнее для меня было само общество. Каждый из присутствующих мужчин, за исключением меня, в то или иное время преследовался в судебном порядке за коррупцию. Правда, этой участи в те времена мало кто мог избежать. Дело в том, что всякому восходящему к власти сенатору нужно было создать себе имя. Легче всего это было сделать, выдвинув против кого‑нибудь из публичных деятелей такие обвинения, как подкуп, взяточничество и вымогательство, – этот путь прошли почти все сенаторы. Однако все присутствующие на званом вечере некогда были признаны виновными на основании неопровержимости выдвинутых против них улик. И все они остались по уши в долгах.
Все вышесказанное, только в гораздо большей степени, относилось и к Катилине. Кроме того, преступления, в которых он обвинялся, носили не только политический характер. О его кровожадном упорстве в реализации проскрипционной политики Суллы слагались легенды, но он всего лишь приобрел славу одного из многих молодых карьеристов, приспособившихся к тем тяжелым временам упоминалось о тайной связи Катилины с весталкой Фабией, когда обвинение против него выдвинул Клодий. Даже в доброжелательной атмосфере судебного процесса поведение Катилины выходило за рамки обыкновенного гнева. Когда он пожелал жениться на Орестилле, против этого восстал его взрослый сын от первого брака. Если верить слухам, то Катилина его убил. Не знаю, была ли в этой молве хотя бы доля правды, но могу сказать одно: вокруг Катилины всегда роились скандальные толки. Всякий раз, когда он вступал в борьбу за должность консула, его подвергали судебному преследованию за вымогательство, тем самым вытесняя из рядов кандидатов. Во время последних выборов его обвиняли в преступной деятельности. Цицерон заявил, что Катилина вознамерился его убить, и окружил себя личной охраной, бросив еще один камень в подпорченную репутацию Катилины. Не могу с уверенностью сказать, была ли во всех этих обвинениях хоть капля истины. Катилина часто жаловался на то, что имел множество врагов в высших эшелонах власти. Однако среди его современников вряд ли нашелся бы такой, который заслуживал иметь их больше, чем он.
Впрочем, меня интересовал тогда не столько Катилина, сколько его друзья, ибо, при всей неистовости его натуры, не верилось, что Катилина без чьей‑либо помощи представлял существенную угрозу государству. Уж очень он был распутен, а политиком слыл слишком прямолинейным и близоруким. Кроме того, все знали о его бедности. По части интеллекта ему было далеко до Цезаря, который сумел обратить свои долги в преимущество. Еще меньшую угрозу являли собой его приспешники. Однако то, что меня пригласили в их общество, показалось подозрительным. Хорошо, что Целер дал мне полуофициальный статус для ведения расследования. Если Катилина и впрямь замышлял заговор против государства, то за ним должен был стоять кто‑то еще.
– Ты хорошо знаком с моим отчимом? – спросила меня Аврелия.
Все присутствующие за столом говорили между собой вполголоса.
– Мы с Луцием Сергием встречаемся большей частью в неофициальной обстановке, как, например, сегодня. В официальной – гораздо реже. Он стал претором задолго до того, как я получил право избираться квестором.
– Странно! – протянула девушка томным голосом, сверля меня взглядом. – Странно, что вокруг него теперь все время вертятся молодые люди.
Этому заявлению можно было дать различные толкования. Но я не стал спрашивать, что она имела в виду.
– Однако ты на них совсем не похож, – добавила Аврелия.
– Да? Хочешь сказать, что они все на одно лицо? – удивился я.
На самом деле меня интересовало, к какому типу мужчин она относит меня.
– В некотором смысле да, – уклончиво начала она. – Они высокого происхождения и совершенно никчемные. Греческие учителя, хорошая одежда и полное безденежье. По возрасту им впору пребывать в легионах, но они никогда там не служат, – она посмотрела на мой шрам. – Ты же, судя по всему, прошел эту школу. Значит, публичная должность тебе досталась не без борьбы. Кроме того, у тебя нет бороды.
Я почувствовал, как на затылке у меня волосы встали дыбом, и отхлебнул разбавленного водой вина, чтобы погасить свое волнение.
– Они носят бороды?
– Да. – Вид у нее был несколько озадаченный. – Большинство из них. Полагаю, это своего рода вызов условностям общества. Возможно, единственный, который они могут себе позволить. Разве ты их не видел?
– Служебные обязанности, увы, удаляют меня от общества. Но иногда мне доводилось встречать их в городе. Я думал, что они представители какого‑то особого направления в философии.
– Ничего подобного. Некоторые из них – выходцы из древнего рода Мариев. Для них это своеобразное оправдание того, что их отстранили от власти. Думаю, они считают хорошим вкусом появляться на людях в таком виде.
– Не следует ли из всего этого, что друзья твоего отчима не вызывают у тебя большого восхищения?
– Главное, что восхищение у них вызываю я.
Аврелия пожала плечами – жест, который трудно было выполнить почти в лежачем положении. Однако, исполненный ею в совершенстве, он вызвал соблазнительное колыхание ее высоких грудей.
– Людей, способных вести за собой других, можно по пальцам пересчитать, – продолжала она. – Остальные – обыкновенное стадо.
– Надеюсь, что не принадлежу к последним, – заметил я.
Аврелия одарила меня холодным взглядом.
– Возможно, – сказала она, очевидно выискивая в моей внешности черты домашнего скота.
– Но почему эти безденежные молодые люди так привязались к Луцию? – простодушным тоном осведомился я.
– Ничего удивительного в этом нет. Он чем‑то похож на Суллу. Может человека самого ничтожного положения поднять до вершин власти. Не удивительно, что это качество привлекает к нему людей, не способных совершить подобное восхождение без посторонней помощи.
– Прошу прощения, но сейчас он далеко не в том положении, когда смог бы кого‑нибудь продвинуть.
– Это вопрос времени. – Она протянула свою чашу рабу, чтобы тот вновь наполнил ее вином. – В таком положении некогда находился и Сулла. Он сражался в боях и взял в плен Югурту, а все лавры достались старику Марию. Но люди, которые поддерживали Суллу, в конечном счете не прогадали.
Это был ловкий ход. Моя собственная семья весьма преуспела во времена диктатуры Суллы: родственники полагали, что умный, хотя и жестокий политик гораздо предпочтительней старого маразматика, каковым был Гай Марий. По крайней мере, подобные объяснения давали люди вроде моего отца. Возможно, они просто хотели оказаться на стороне победителя.
– Значит, Луций собирается снова выставить свою кандидатуру на должность консула? – спросил я.
– Что‑то в этом роде.
Я не смог прочесть в ее глазах, что она подразумевала под этими словами, ибо в этот миг Аврелия подняла чашу с вином, которая закрыла ее лицо.
Ко мне обратился Катилина, и хотя он возлежал на кушетке прямо напротив меня, разделявшее нас расстояние заставляло его говорить достаточно громко.
– Как ты относишься к пребыванию Цицерона в должности консула? Мы как раз обсуждаем эту тему.
– Он лучший в Риме оратор, – ответил я. – Возможно, самый лучший во все времена. Превосходно владеет пером. О его умении использовать лазейки в законе слагают легенды.
Катилина фыркнул.
– Другими словами, он управляет страной как законник. Но разве это нужно Риму? Куда подевались воины, которые сделали нашу нацию великой? Разве Цицерон когда‑нибудь стяжал славу на полях сражений?
– Зато Антоний не законник, – напомнил я ему.
Катилина сразу помрачнел, ибо хотел войти в союз с Антонием на время прошлых выборов, но что‑то у них не сложилось, и Антоний вместо этого заключил союз с Цицероном.
– Да, но он также и не воин. Но все же думаю, что на будущий год, когда он доберется до македонцев, тем явно не поздоровится.
Не снискавший известности на полях сражений Катилина, подобно прочим людям такого типа, числил себя прославленным полководцем, а свои скромные заслуги оправдывал неудачными обстоятельствами.
– Должен сказать, что меня весьма удивил отказ Цицерона от проконсульского наместничества в Македонии, – подбросил я Катилине благоприятную возможность для атаки.
И он за нее ухватился.
– Потому что Цицерон – трус. Он знает, что ему придется бороться. А у него для этого кишка тонка. Он скорее останется в Риме и будет досаждать порядочным людям своими мелкими юридическими трюками.
– Если последние обвинения, выдвинутые им против тебя, окажутся правдой, вряд ли он может рассчитывать на безопасное пребывание в Риме.
Катилина разразился громким и вполне искренним смехом.
– Ему повсюду мерещатся заговоры против него. Это весьма характерно для трусов. Поверь мне, Деций, – он смотрел на меня в упор, выражение его лица было серьезным, – если мне доведется перейти к решительным действиям, то я не ограничусь убийством таких, как Марк Туллий Цицерон.
Катилина произнес это имя таким тоном, будто под ним подразумевалась редкая болезнь.
– Едва ли у нашего Деция хватит духу пойти на крайние меры, – произнес Цетег, интонация и взгляд которого делали его похожим на десятилетнего забияку.
Он был мрачной личностью с вечно угрюмым выражением лица и опущенными уголками рта. Возненавидеть такого человека не составляло труда.
– Если от чего и страдаю, так только от излишней рассудочности, – ответили. – Лишь полный кретин будет рисковать жизнью и благосостоянием, не имея ни единого шанса на успех.
– Такие люди, как ты, могут себе позволить быть терпеливыми, – презрительно заметил Цетег. – Далеко не у каждого за спиной стоит прославленная семья, которая поддерживает его и продвигает по карьерной лестнице.
Катилина пожирал нас внимательным взглядом. По какой‑то причине он дал право своему прихлебателю вступить в разговор.
– Скажи, разве курульный эдил Лентул Спинтер не доводится тебе близким родственником? – осведомился я.
– И что из этого следует? – резко ответил он, как будто родственная связь с высоким чиновником каким‑то образом его компрометировала.
– Кажется, я знаю, что Деций имеет в виду, – вступил в разговор Лека.
У меня было такое впечатление, будто Катилина подал ему знак, чтобы он встал на мою сторону.
– В его семье так много Цецилиев Метеллов, что молодые их представители не способны занимать весомого места в семейных советах. Не так ли, Деций?
Я напустил на себя недовольный вид.
– Не могу этого отрицать.
– К тому же, – продолжал Лека, – затраты, связанные с занимаемой должностью, сильно бьют по карману. Когда я был квестором, мне казалось, что последние десять лет ни один из моих предшественников не вложил ни единого асса в благоустройство дорог. Пришлось влезть в большие долги, чтобы восполнить их упущения.
Лека был человеком полной комплекции. Его негромкий голос лился ровно и мягко, лаская слух.
– В самом деле, Деций? – спросил Катилина. – Неужели должность так дорого тебе обошлась, что пришлось прибегнуть к услугам ростовщиков?
Я чувствовал, что меня провоцируют на откровенность, и решил воспользоваться этой возможностью.
– Дорого?! Да если бы дело было только в благоустройстве дорог! Как бы не так!
Я пытался говорить слегка заплетающимся языком, хотя, клянусь, не был ни капли пьян.
– Не так далек тот день, когда мне предстоит бороться за должность эдила. После Публичных игр, проведенных Цезарем два года назад, народ ждет подобного же увеселения от каждого эдила. Значит, чтобы соответствовать этой должности, мне вновь придется брать денег взаймы. Не так давно для хорошего представления было вполне достаточно двадцати пар гладиаторов. Цезарь же приучил народ к зрелищу с участием пяти сотен пар. Я уже не говорю о львах, медведях, зубрах и прочих зверях.
– Это уж точно, – подхватил Лека. – Ладно бы это были бои простых гладиаторов – а то ведь гладиаторов из Кампаньи, обученных в лучших школах. Ладно бы обычный публичный ужин после окончания Игр – нет, непременно со свежими мясом и рыбой, да еще с заморскими фруктами! Причем раздаются они всем подряд, вплоть до последнего римского каменщика. Кто положит конец такому расточительству? – Его жирное лицо скривилось в горестной, насмешливо‑сострадательной улыбке. – Но ведь твоя семья наверняка возьмет на себя часть расходов?
– Увы, не всегда и не всем из нас так везет, – нахмурившись, ответил я. – Мне оказал существенную помощь отец, но мы не принадлежим к особо богатой ветви Метеллов. Да и никто из нас не может сравниться в благосостоянии с Крассом или Лукуллом. Как говорят, мы все слишком тощие и размножаемся слишком быстро, чтобы успеть сколотить приличное состояние.
Последняя моя фраза, произнесенная на латинском языке, который еще был в обиходе, вызвала бурю аплодисментов. Особенно горячо встретили мою шутку женщины. Только тогда обнаружилось странное обстоятельство: ни Фульвия, ни Семпрония за весь вечер не проронили ни слова. Мне стало ясно, что Катилина, взяв нити беседы в свои руки, запретил им говорить до тех пор, пока что‑то для себя не выяснит.
– Полагаю, тебе посчастливилось найти богатого покровителя? – заискивающим тоном продолжал домогаться Лека.
– Разве можно назвать кого‑то богатым, – сухо парировал я, – если за ним не стоит Красс?
– Красс недавно связал себя узами брака с твоим семейством, – напомнил мне Катилина.
– Метеллов слишком много, и далеко не каждый имеет такое влияние, как Красс. А меня он вообще считает личным врагом.
В эпоху Первого гражданина люди, возможно, забыли, каким большим человеком в свое время был Красс. Утверждение, будто Красс оказал какому‑то несчастному квестору высокую честь, назвав его своим личным врагом, было слишком самонадеянным. Однако именно такие заявления могли вызвать симпатии людей, окружавших меня в тот вечер.
– И с Помпеем ты не очень ладишь, – произнес Лека, – если верить слухам, ходившим несколько лет назад. Ведь это он выслал тебя из Рима.
– Тогда для меня было весьма полезно на год‑другой удалиться из города, – загадочно заметил я.
Все, что было верно для Красса, было вдвойне верно и для Помпея. Другими словами, для последнего я был столь мелкой сошкой, что он вряд ли вообще меня помнил, поскольку голова у него была занята куда более важными вещами.
– Твоя семья, – продолжал Лека, – известна умеренными взглядами в политике, в своем большинстве не поддерживала амбиций Помпея. Но твой двоюродный брат Метелл Непос является преданным Помпею легатом. Будучи избранным трибуном плебса на следующий год, он станет добиваться изменения законодательства в угоду амбициям Помпея.
– Мудрая семья всегда имеет своих представителей в каждом лагере, – заявил я. – Из этого следует, что ты никогда не потеряешь все, если поставишь не на ту лошадку. Что же касается Непоса в роли трибуна, то у него ничего не получится, потому что коллегой у него будет Катон. А уж тот точно не даст ходу ни одной законодательной инициативе Помпея. Катон пошел в трибуны исключительно для того, чтобы составить оппозицию Непосу.
– Но остается еще Лукулл, – вновь вступил в разговор Цетег, в голосе которого прозвучала характерная для него колкая насмешка.
– У нас с Лукуллом никогда не было разногласий, – ответил я. – Но мы никогда не были слишком близки. Он женился на одной из сестер Клодия, а тот ненавидит меня еще больше, чем Красс и Помпей, вместе взятые.
– У тебя особый талант наживать врагов, – смеясь, произнес Катилина.
Восприняв его замечание как призыв, остальные, за исключением Аврелии, последовали его примеру и тоже захохотали.
– Всякий, кто враг Клодию, мне друг, – продолжал Катилина. – Итак, насколько я понимаю, тебе пришлось обратиться к профессиональным ростовщикам?
– Почему вас так интересуют мои финансовые дела? – осведомился я в свою очередь.
– Всякий амбициозный человек, если он от рождения не богат, по определению должен влезть в долги, – ответил Катилина. – Но тот, кто задолжал одному из тех троих, что мы упомянули, сидит у него на крючке и не заслуживает нашего доверия.
– Доверия? – переспросил я. – В каком это смысле?
– У всех нас есть амбиции, – тихо проговорил Катилина. – Мы знаем, кто стоит между нами и властью, которой имеем право обладать, кто мешает получить заслуженные нами почести. Они прибрали к рукам все высшие должности и командные посты, заставляя лучших людей страдать от непосильных долгов. Уж не считаешь ли ты случайностью, что за последние двадцать лет расходы на то, чтобы соответствовать должности, возросли до невероятных размеров? – Его лицо стало краснеть. – Не находишь ли совпадением то, что все мы попали в зависимость от ростовщиков? Как могло случиться, что люди высокого происхождения, семьи которых на протяжении веков производили на свет римских консулов и полководцев, стали должниками безродных богачей, которых наши предки не удостоили бы даже взгляда?
– Большинство из них вольноотпущенники, – заметил Цетег. – Люди, которым следовало бы быть рабами, как бы они ни рядились в обличье вольных граждан или всадников.
– Это вполне устраивает людей, стоящих у кормила власти, – заметил я.
– Более чем устраивает. Это результат интриг кучки могущественных людей, – подхватил Катилина. – Тех, которые никогда добровольно не расстанутся с властью. Разве можно жить в таком бесславии, называя при этом себя человеком?
Катилина разгорячился. Окинув взглядом присутствующих, я заметил, что каждый из них впитывал в себя каждое его слово. Потом мельком взглянул на Аврелию. Казалось, она тоже взирает на отчима с нескрываемым восхищением. Однако в выражении ее лица было и нечто иное, весьма походившее на завуалированную насмешку.
– Итак, – продолжал Катилина, – что за человек берет на себя управление Римом? Марк Туллий Цицерон! Законник! Человек, у которого нет никаких способностей к этой должности, за исключением умения манипулировать словами. Таких, как он, в наше время хоть пруд пруди. Они никогда не смогут принимать жесткие, быстрые и беспощадные решения, как это надлежит делать настоящему консулу. Ибо главное для них – слова, а не дела.
– А какого рода человек нужен Риму? – спросил я.
– Такой, как Сулла. – Ответ Катилины меня удивил. – Сулла взял власть в свои руки, когда страна впала в хаос. Этот диктатор не искал ни сомнительной славы толпы, ни покровительства аристократов. Он произвел чистку в Сенате, объявил вне закона врагов государства, провел преобразования судов, дал нам новую конституцию. А потом, когда все это было сделано, освободил от обязанностей своих ликторов и в статусе обычного гражданина удалился в свой загородный дом писать мемуары. Вот такой человек нужен Риму.
Речь Катилины заключала в себе немалый подтекст. Правда, для красного словца он опустил некоторые подробности. Например, тот факт, что Сулла вывел страну из хаоса, который сам и создал. Кроме того, он мог себе позволить удалиться от дел после нескольких лет диктатуры, ибо за это время если не уничтожил, то сослал всех своих врагов, оставив у власти только сторонников, прочно занимавших свои позиции. Не было никаких сомнений, кто именно был предполагаемым новым Суллой. Мне пришлось уставиться в свою чашу, как будто обдумывая слова Катилины.
– Полагаю, – торжественно начал я, осененный внезапной мыслью, – что за таким человеком можно пойти. Двадцать лет назад Метеллы были в рядах самых ярых сторонников Суллы. Почему бы и нет? Разве мне не хватит на это смелости?
– В самом деле, почему?
Кажется, Катилина был удовлетворен, ибо наконец в разговор вступили женщины. Больше ни слова не было сказано о власти и политических интригах, препятствующих достойным людям занять высокую должность. Мое внимание полностью переключилось на Аврелию, которая, казалось, тоже питала ко мне интерес.
Заправившись вином, гости пустились в азартные игры и начали делать ставки. Пришлось присоединиться к остальным, хотя обычно я ограничиваюсь скачками и боями, и то исключительно для того, чтобы польстить своему самолюбию умением предсказывать исход событий. Заключать же пари просто наудачу я никогда не любил.
Хотя я не слишком много проигрывал, меня ужасали суммы, которые ставили на кон остальные. Они называли себя плохо обеспеченными людьми, но их карманы были набиты деньгами. Хотя они изрыгали проклятия, когда фортуна поворачивалась к ним спиной, никто из них всерьез не переживал по этому поводу.
– А ты везучий человек? – спросила меня Аврелия, когда чаша с игральными костями, сделав полный круг, перешла ко мне.
– Не был бы везучим – давно удалился бы в царство мертвых, – ответил я. – Но в азартных играх мне всегда не везет.
– Тогда позволь одолжить тебе немного удачи, – шепнула она.
Делая вид, что наблюдает за игрой через мое плечо, Аврелия прильнула ко мне сзади, и я ощутил, как коснулась моей спины одна из ее упругих грудей. Несмотря на то что нас разделяла ткань одежды, я почувствовал набухший бутон ее соска. Нежное, будто предназначенное исключительно для меня дыхание всколыхнуло волну возбуждения. Пожалуй, потребуется немного подождать, чтобы встать из‑за стола, не привлекая к своей особе нежелательного внимания. Чтобы скрыть замешательство, я изо всех сил встряхнул кожаную чашу и, опрокинув ее на стол, отдернул назад.
– О, Венера! – воскликнула Аврелия, будто взывая к богине с молитвой.
И ее мольба подействовала, ибо все кости выпали по‑разному и составили наибольшее число очков.
– Потребуется удача, чтобы повторить такой ход, – произнес Катилина, принимая от меня чашу. – Однако мне в таких играх всегда везет.
Встряхнув чашу, он вывалил на стол ее содержимое, после чего громко и от души выругался. Не думаю, что причиной тому была потеря денег. Все кости выпали одной и той же стороной, которая соответствовала единице. Это была так называемая каникула, маленькая собака, что означало наименьшее количество очков.

ГЛАВА 5

На следующей неделе было совершено еще четыре убийства. В каждом из них жертвами оказались всадники. Даже для Рима такое количество трупов за столь короткий срок было явлением необычным, поэтому город наполнился слухами. Орудием первого преступления была, очевидно, дубинка, которой несчастного ударили по голове. Второму пострадавшему перерезали горло. Третьего закололи, а четвертого обнаружили утопленным в Тибре. Последний случай можно было бы причислить к случайности, но после первых трех уже никто не сомневался, что и в четвертом не обошлось без насилия.
Город наполнился сплетнями и толками. Прорицатели делали мрачные предсказания, однако особой тревоги среди жителей не было. Более того, ощущалось какое‑то молчаливое удовлетворение. Всадники не были популярным сословием: они не имели ни престижа нобилитета и сенаторского класса, ни многочисленности простого люда. Слишком многие брали у них деньги в долг. Они были богаты и благополучны, что порождало зависть. Кроме того, еще не остыло всеобщее чувство протеста, вызванное непопулярным жестом претора Отона: тот закрепил четырнадцать рядов в амфитеатре за всадниками вслед за местами, которые традиционно занимали сенаторы и весталки. Общее мнение горожан об убийствах склонялось к тому, что этот класс выскочек вполне их заслужил.
Одной из жертв стал Децим Флавий из числа руководителей «красной партии» в Цирке. Я начал расследование именно с него, оправдывая свое решение тем, что Цецилии традиционно поддерживали на скачках «красных», при том что остальные Метеллы всегда были на стороне «белых». Однако ряды обеих партий в последнее время значительно поредели: на скачках теперь доминировали «зеленые» и «синие». «Зеленые» стали партией простого люда, а «синие» представляли аристократов‑оптиматов, их клиентов и сторонников. Большинство всадников также были «синими». Располагавшиеся в цирке напротив друг друга представители партий «синих» и «зеленых» перед началом скачек состязались: кто кого перекричит. Надо сказать, что беспорядки в ту пору были большой редкостью.
Чтобы получить какие‑нибудь сведения о покойном Флавии, разумней всего было обратиться в Большой цирк. Поэтому, едва узнав об убийстве, я тем же утром направился на Форум, вернее, в Долину Марции, что раскинулась между Палатинским и Авентинским холмами. Именно здесь Тарквиний Приск положил начало римским скачкам в те далекие времена, когда наш город представлял собой небольшое, разместившееся на семи холмах поселение. Оно было таким древним, что теперь уже никто не помнит, почему алтарь Конса находится под землей.
Большой цирк, самое крупное строение в Риме, представлял собой несколько огромных сооружений, в которых размещалось все необходимое, чтобы к началу скачек на песчаные дорожки могли выехать четыре колесницы с возницами, запряженные четверками лошадей. Животных доставляли из Испании, Африки и Антиохии. Каждая лошадь проходила обучение в течение трех лет, а возниц тренировали с детства. Поскольку потери среди них были очень велики, нужно было их постоянно восполнять. Колесницам надлежало быть чрезвычайно легкими, чтобы двигаться как можно быстрее, поэтому их постоянно заменяли новыми, более совершенными. И возничие, и лошади питались по особому рациону. За ними, равно как за колесницами и упряжью, ухаживало множество рабов. В особенности невольники холили коней: чистили стойла и их самих, тренировали и лечили, если это требовалось. Некоторые из рабов были приставлены к лошадям исключительно для того, чтобы с ними разговаривать, содержать в довольстве, сопровождать их на арену перед началом скачек – бежать рядом, всячески ублажая и поднимая их дух.
Разрастался Рим, вместе с ним перемещался и Цирк. Но где бы он ни находился, рядом появлялись штаб‑квартиры партий. Не было ничего удивительного в том, что каждая из них владела конюшней, в которой размещалось от восьми до десяти тысяч жеребцов, – такого количества лошадей хватило бы, чтобы обеспечить тягловой силой небольшую провинцию. Другими словами, цирк стал самым крупным институтом в нашей империи, а Большой цирк – самым монументальным сооружением в мире.
Нижние ярусы в нем были каменные, остальные – деревянные. Когда Цирк до отказа заполнялся зрителями, каковых он вмещал более двухсот тысяч, деревянные скамьи исторгали страшные скрипы и стоны, однако никогда не ломались. Велись разговоры о том, что следовало бы выстроить здание целиком из камня, но никаких практических шагов в этом направлении не предпринималось. Народ попросту любил это шаткое древнее строение, несмотря на то что оно таило угрозу необычайно крупного пожара. Трибуны опирались на каменные своды, поднимавшиеся один над другим. Окруженный портиком нижний этаж в миниатюре являл собой целый рынок, в котором размещались лавки, торгующие всевозможными товарами, начиная с колбасы и кончая услугами недорогих проституток. В Риме бытовало мнение, что всякую украденную вещь можно без труда вернуть. Для этого нужно только прийти на этот рынок и купить ее. Вторым подобным заведением был построенный за пределами города цирк Фламиния. Несмотря на то что этот цирк не уступал по размерам Большому цирку и был построен не более 150 лет назад, он никогда не пользовался такой любовью горожан, как его старший брат.
Когда я прибыл в Цирк, жизнь в нем шла полным ходом. До следующих скачек оставалось несколько дней, и все, кто принимал участие в предварительной процессии, участвовали в репетиции. Рабы, которым предстояло нести на плечах носилки со скульптурами богов, подняв специальную платформу, шагали под звуки марша, который музыканты исполняли на трубах, лирах и флейтах. На маленьких позолоченных колесницах, запряженных пони, везли такие атрибуты богов, как фульгуриты, совы и павлины. Этими очаровательными повозками управляли дети, которые по каким‑то соображениям должны были иметь в живых обоих родителей. Облаченные в белые одежды, они исполняли свои обязанности с чрезвычайной серьезностью. Музыканты громко играли на своих инструментах, а женщины со всклокоченными волосами неистово плясали с бубнами, изображая менад, чествующих бога Бахуса. Группа мужчин в шлемах с перьями и красных туниках, с копьями и щитами двигалась в медленном ритме величественного военного танца. Следующие за ними артисты, выряженные сатирами с козьими хвостами, привязанными сзади, и огромными фаллосами, прикрепленными к чреслам, исполняли непристойную пародию на этот танец. Не хватало только толпы на трибунах.
На песке проходили тренировки лошадей, чтобы те смогли привыкнуть к беговым дорожкам и окружавшему их обширному пространству. Я прошел вдоль всей арены за невысокой каменной стенкой, которая в те времена еще не была уставлена колоннами, обелисками, изваяниями и статуями богов, которые украшают ее сейчас. Конической формы столбы, стоящие на концах арены, были увенчаны семью золотыми яйцами, символизирующими семь заездов скачек. После каждого заезда одно яйцо снимали. Позже к ним добавили исторгающих воду дельфинов, которые помогали зрителям чувствовать, как утекают их деньги.
После проезда колесницы привезенный из Африки песок на арене тщательно разглаживали. Я не без удовлетворения отметил, что он вновь приобрел свой естественный цвет. Будучи эдилом, Цезарь распорядился, чтобы в песок добавляли измельченную медную руду, придававшую ему зеленоватый оттенок – цвет партии, которую он поддерживал. Миновав хребтовый камень, я осторожно, чтобы не попасть под колесницу, пересек дорожку и вышел через главные ворота стадиона.
За этими воротами размещались конюшни, которые по своим размерам могли соперничать с самим стадионом. Поскольку старейшими партиями были «белые» и «красные», то именно их конюшни и штаб‑квартиры располагались ближе всего к Цирку. Штаб‑квартира «красных» находилась в шестиэтажном здании, надстроенном над кирпичными стойлами, которые занимали три этажа, включая подвал. Этажи были соединены пандусами, достаточно широкими, чтобы по ним могли проехать две запряженные четверками лошадей колесницы. Надстроенное и оштукатуренное деревянное сооружение выкрасили, естественно, в красный цвет. Снаружи его украсили статуями прославленных лошадей, а на фасаде развесили пластинки с кличками сотен других четвероногих знаменитостей и перечнями их побед. Чем ближе я подходил, тем сильнее конский запах бил в нос, и все же гораздо легче было мириться с ним, нежели с тем зловонием, которым был пропитан город.
Кабинеты начальников занимали большую часть второго этажа деревянного здания. Для своего функционального назначения они были слишком просторны и чересчур роскошно обставлены. При входе в здание у меня создалось впечатление, будто я попал в другой мир. Прежде всего поразили святилища богов, которых я нигде не видел прежде. Кроме того, стены помещений изобиловали загадочной символикой, связанной с ритуалами конной гильдии. Кстати, в церемониях принимали участие все ее члены – как свободнорожденные граждане, так и рабы с вольноотпущенниками. Внутри конной гильдии создавались другие профессиональные гильдии, которые строили собственные алтари и даже маленькие храмы, особенно красивые у гильдии возничих, похороны которых были частыми и наиболее пышными.
Когда я поднялся на второй этаж, рабы устанавливали там довольно грубой работы статую наездницы, сидящей в женском седле на лошади и держащей в руке ключ. Руководил работой человек в одежде всадника.
– Это Эпона, – произнес он, заметив мой интерес к ней. – Галльская богиня‑лошадь. Ее подарили нам поставщики лошадей из Трансальпийской Галлии.
– А что означает ключ? – полюбопытствовал я.
– Думаю, что он открывает конюшни, – пояснил человек и, обернувшись, представился: – Гельвидий Приск. Один из руководителей «красной партии». Чем могу служить Сенату и народу Рима?
Римлян всегда отличало любопытное качество – умение с первого взгляда распознать публичного деятеля. Квестор не имел никаких знаков отличия, меня никогда не сопровождали ликторы, да и одежда моя была как у рядового гражданина. Однако этот человек безошибочно угадал во мне чиновника. Менее всего можно было надеяться, что он запомнил мое лицо со дня выборов. В огромной толпе кандидатов нужно было быть двадцатифутовой статуей Юпитера, чтобы врезаться кому‑то в память. Избран я был потому, что внес свое имя в список кандидатов, а клиентов у Метеллов было больше, чем у кого‑либо иного. Публичные должности низшего ранга были нам предназначены от рождения, а что касается высших постов, то за них приходилось бороться наравне с остальными.
– Меня зовут Деций Метелл. Расследую убийство Децима Флавия.
– Добро пожаловать, квестор. Твой визит – большая честь. Прошу прощения за шум и беспорядок – готовимся к скачкам, подбираем жеребцов для участия в октябрьском Празднике лошади. Пожалуйста, проходи сюда.
Я проследовал за ним в большую комнату. Одну из ее стен почти целиком занимал балкон, выходящий на ворота цирка. На широкой эспланаде разноплеменные конюхи выгуливали лошадей и разговаривали с ними на том языке, какой был им понятен.
Посреди комнаты стоял широкий стол, заваленный грудами свитков и листов папируса. Здесь также высилась стопка бронзовых табличек с родословными лошадей, нередко уходящими корнями в далекое прошлое. За столом сидели секретари‑вольноотпущенники и несколько человек, принадлежавших к сословию всадников. Среди всех выделялся человек в странной островерхой шапочке, по которой можно было узнать в нем фламина. Как выяснилось позже, это был Луций Корнелий Лентул Нигер. Он находился здесь в качестве первосвященника жреческого культа Марса и был призван наблюдать за отбором лошадей на октябрьские скачки. Редко можно было встретить фламина за пределами собственного дома, если не считать того времени, когда он исполнял свои жреческие обязанности. Эта должность накладывала большие ограничения – ритуальные табу, что делало жизнь фламина нелегкой. Помнится, место высшего первосвященника, фламина Юпитера, пустовало двадцать четыре года, ибо никому не хотелось брать на себя этот груз.
– Децим Флавий был самым дееспособным руководителем партии, – сказал один из всадников. – Весть об этом ужасном убийстве стала для нас большим потрясением.
– При каких обстоятельствах было обнаружено тело?
– Чистильщик улиц нашел его неподалеку от цирка, – ответил Приск. – Флавий ушел отсюда накануне вечером, еще до темноты. Жил он на противоположной от цирка стороне и частенько ходил домой этой дорогой.
– Не мог бы ты позвать сюда чистильщика? – попросил я, и за ним послали раба. – Не было ли обнаружено рядом с трупом орудие убийства?
– Да, было, – ответил один из директоров.
Он взял коробку и, порывшись среди папирусов, лент и сломанных восковых печатей, вытащил нож и подал его мне. Это было необычное орудие убийства. У него не было крестообразной гарды, рукоятка – из простого рога, а обоюдоострый клинок восьми дюймов в длину на конце резко загибался крючком. Кто‑то постарался и тщательно отчистил его от остатков крови.
– Если не ошибаюсь, это нож возничего? – осведомился я.
Поскольку вожжи ездока привязаны к поясу, в его распоряжении имеется всего несколько секунд, чтобы успеть их перерезать и освободить себя от лошади, прежде чем та сбросит его на землю и поволочет за собой. Если ему удастся это сделать вовремя, он может избежать удара об арену или каменную поперечную стенку, который зачастую заканчивается плачевно. Правда, существует еще риск быть затоптанным другой лошадью.
– Да, – подтвердил Приск.
– Скажи, а не мог его убить какой‑нибудь возничий?
– Вряд ли, – сказал один из директоров. – Такие ножи выдаются только на время скачек. Конюшие затыкают их возничим за пояс, перед тем как те садятся в колесницу.
– У нас в кладовых такого добра несколько сотен, – подхватил Приск. – А в городе – вообще тысячи. Поклонники скачек выпрашивают их у победивших возниц и хранят у себя как талисманы. Подчас они подкупают конюхов и приобретают у них ножи, с помощью которых возничим посчастливилось освободить себя от колесницы. Ты представить себе не можешь, до чего суеверны эти люди.
Судя по орудию убийства, дело казалось совершенно безнадежным.
– Кто‑нибудь знает, давал ли Флавий деньги взаймы под проценты?
– Могу сказать точно: не давал, – ответил Приск. – По крайней мере, за последние несколько лет. Свое состояние он нажил, выращивая лошадей здесь, в цирке. Он много потерял, когда Лукулл освободил азиатские города от долгов. И поклялся больше никогда не иметь дела с денежными ссудами.
Кажется, моя теория о том, что в последнее время стали целенаправленно истреблять ростовщиков, зашла в тупик.
Когда доложили, что прибыл чистильщик улиц, я, поблагодарив присутствующих, удалился, предварительно прихватив с собой нож, который заткнул за пояс туники. Подобных смертоносных сувениров у меня собралась целая коллекция. Впрочем, новый экземпляр не слишком подходил для убийства. Куда разумней было бы использовать, скажем, прямой кинжал или сику. Возможно, убийце пришлось воспользоваться тем, что в тот миг оказалось у него под рукой.
– Он лежал вот здесь.
Чистильщик улиц был человеком средних лет, говоривший с бруттийским акцентом. Бруттии – никчемный народ, об этом знали все римляне. Они сдались Ганнибалу без боя. Однако рабы из них получались неплохие.
– Я собирал мусор вон в ту кучу. Надо будет вывезти ее когда‑нибудь ближе к сатурналиям.
Мы шли под деревянной аркадой цирка, которая под действием солнечного тепла исторгала скрипы и стоны. С каждым шагом мрак сгущался все сильнее. Свет мог бы проникать внутрь через арки, если бы близлежащие здания не преграждали ему путь. Мы свернули из главной аркады в короткий туннель, который заканчивался большой кучей мусора, типичного для цирка. Это были сломанные спицы и прочие остатки непрочных колесниц, восковые таблички с записанными ставками, которые проигравшие пари в запальчивости разбили. Тряпки дрессировщиков, солома, оставленная торговцами, и множество прочего хлама, скопившегося, должно быть, за целый год.
– Он лежал прямо здесь, – сказал раб, указав на большое темное пятно у подножия кучи.
Было странно обнаружить возле мусора тело преуспевающего всадника. Прочие жертвы были найдены в местах, не вызывавших подобного недоумения. Может, его убили под аркадой, а сюда приволокли уже мертвым? Однако никаких пятен на пути к мусорной куче я не обнаружил, а при такой ране, какая была у покойного, следы крови неминуемо должны были бы остаться. Должно быть, Флавий был убит возле мусорной кучи. Возможно, его подстерегли где‑то снаружи, а потом силой затащили сюда.
– Кто работает здесь в ночное время? – спросил я раба.
– Никто. Когда в цирке нет скачек, вечерами он пустует. Нам, рабам, положено возвращаться в бараки до наступления темноты. А вольным гражданам здесь и вовсе делать нечего. Ночью тут можно встретить разве что шлюх.
Я знал, что безнадежно обследовать окружающую местность, расспрашивая, не встречал ли кто‑нибудь людей, похожих на убийц. В темное время суток мало кто выходит на улицы, а те, кто ночами бродил по городу, вряд ли согласились бы дать показания.
Отпустив раба, я ненадолго задержался на месте убийства, размышляя над тем, что уже было известно, однако ничего путного на ум не пришло. Когда же направился в обратную сторону, мне повстречались двое бородатых молодых людей.
Моя рука невольно скользнула под тогу и нащупала рукоятку ножа, изъятого как улика. Мы уставились друг на друга с выражением крайнего удивления. Вдруг передо мной появилась женская фигура, которую в сумраке я поначалу не приметил.
– Деций Метелл? – Я узнал ее сразу по голосу, несмотря на то что лица разглядеть было невозможно.
– Аврелия?
Да, это была она. Даже под покровом полумрака и тяжелой шерстяной столы невозможно было не узнать ее роскошные формы. Голова была покрыта капюшоном, и разглядеть выражения лица не удалось.
– Деций? Что ты тут делаешь? Позволь представить моих спутников. Марк Торий и Квинт Вальгий, друзья моего отчима. Господа, это Деций Цецилий Метелл Младший, квестор, служащий в сокровищнице храма.
Когда она обращалась к своим спутникам, ее голос звучал чуть резче обычного, будто она хотела напомнить им, как следует себя вести.
– Всегда рад тебя видеть, – заверил ее я. – В любое время и в любом месте. Добрый день, господа.
Оба молодых человека чуть кивнули в ответ. На вид им было не больше двадцати. С лохматыми шевелюрами и буйной растительностью на лице они походили на учителей греческой борьбы.
– Что привело тебя к цирку в это мрачное утро, Деций? – спросила Аврелия.
– Одно из тех убийств, которые так потрясли город. Пришлось прийти, чтобы навести кое‑какие справки. Жертвой стал один из вождей «красной партии». А сюда я зашел, чтобы взглянуть на место убийства.
– О, так это случилось прямо здесь? – сказала она, глядя мимо меня в темный туннель.
– Оказалось, что там совершенно нечего смотреть, – продолжал я. – Кроме большого кровавого пятна. А что тебя сюда привело?
– Мы пришли, чтобы узнать, как готовится к соревнованию Серебряное Крыло, – ответила она. – На следующих скачках на нем будет выступать Парис из «белой» партии. Квинт знает все о конюшне «белых».
– Серебряное Крыло был участником скачек на протяжении последних шести лет, – сказал Вальгий. – У него двести тридцать семь побед.
Когда он произносил последнюю фразу, в его глазах появился тот самый блеск, который отличал людей его породы. Будучи фанатиками скачек, они держали в памяти все достижения и родословные сотен лошадей. Хотя я всегда питал большой интерес к скачкам, но всему есть предел. Люди, подобные Вальгию, казались мне такими же занудами, как Катон.
– Не желаешь ли присоединиться к нам? – спросила Аврелия.
Ее спутники как будто сразу сникли, но мне на них было ровным счетом наплевать.
– С удовольствием!
Я последовал за ней, и мы все вместе направились в сторону галереи, которая вела в конюшни.
– Что ты думаешь об убийстве, квестор? – спросил Торий.
Я пожал плечами.
– Очередное преступление с целью ограбления. Думаю, несчастного оглушили ударом по голове, когда он шел домой. Потом затащили сюда и перерезали горло. Именно поэтому на месте убийства обнаружена большая лужа крови.
– А тебе не кажется, что в последнее время слишком уж часто жертвами становятся всадники? – спросила Аврелия.
– А у кого, как не у них, больше всего денег? Какой прок грабить бедного человека? Однако я не занимаюсь расследованием убийства и пришел сюда только за тем, чтобы навести некоторые справки относительно самой жертвы. Этого требуют мои служебные обязанности.
Солгал я неожиданно даже для самого себя, но заметил, что лохматые компаньоны Аврелии слегка расслабились в плечах.
Галерея выходила на трибуну высотой в двадцать рядов. Прямо под ней располагалась лоджия, в которой во время скачек сидел распорядитель игр или ответственный магистрат. В тот день там находилась группа случайных людей, которые пришли посмотреть на подготовку лошадей и возничих к скачкам. Стояло прекрасное утро, и на склоне Авентинского холма сиял белизной великолепный храм Цереры, точно целиком сделанный из гипса. То здесь, то там отчетливо вырисовывались святыни иных, еще более древних божеств. Мы стали во всем подражать грекам и давно позабыли о том, что некогда у нас были чисто италийские боги. Давным‑давно, когда на месте теперешнего цирка находилась грязная дорога, они еще влачили жалкое существование в долине Марции, которую в те далекие времена на праздники урожая украшали миртом. Алтари Сейи, Сегесты и Тутилины, равно как и прочих полузабытых богинь плодородия, располагались по соседству. Саму же богиню Марцию, в честь которой была названа долина, теперь часто путают с Венерой, а ту, в свою очередь, стала вытеснять греческая Афродита. Несмотря на то что мы, римляне, питаем большую любовь к религиозным церемониям, в отношении к богам у нас царит полная неразбериха.
– Какое славное утро! – воскликнула Аврелия, очнувшись от своей привычной полусонной задумчивости.
Мы взобрались по ступенькам в лоджию, и девушка, проследовав к мраморным перилам, остановилась у статуи Победы, венчавшей один из ее углов. Внизу был слышен грохот колесниц. На возничих были туники красного, белого, синего и зеленого цветов, их головы облегали кожаные шлемы. Иногда к этому облачению добавлялись кожаные наколенники. Кроме того, их тела были перетянуты сложной системой кожаных ремней, предназначенных для страховки в случае падения, а также для того, чтобы освободить руки от огромного напряжения держать поводья четырех лошадей.
– Серебряное Крыло! – воскликнул Вальгий, указывая на одну из лошадей.
Глаза у него загорелись таким блеском, будто он увидел нечто воистину потрясающее.
Впрочем, конь был и впрямь хорош. Хотя прочие скаковые лошади тоже выглядели великолепно, Серебряное Крыло рядом с ними смотрелся настоящим божеством. Он принадлежал к той редкой и древней породе полосатых лошадей, которых остались считаные единицы. У него был темно‑серый с белыми полосами окрас, наиболее яркий на спине и по бокам, из‑за чего он и получил прозвище Серебряное Крыло. В то утро он не был запряжен в колесницу, а работал с наездником, рабом‑нумидийцем, и благодаря облегченной ноше летал по цирку, как стрела.
Рядом с нами двое мужчин о чем‑то горячо спорили приглушенными голосами. Один из них стоял спиной, поэтому я его не разглядел, а со вторым был не знаком. Остальные собравшиеся в лоджии люди держались от них на почтительном расстоянии – так обычно предпочитают удаляться от тех, кто облечен властью и при этом разгневан. Аврелия же, судя по всему, не была напугана.
– Мне надо ему кое‑что сказать. – С этими словами она направилась в сторону спорщиков.
Не хотелось так скоро лишаться ее общества, поэтому пришлось пойти за ней следом. Когда она приблизилась, человек, который стоял к нам спиной, обернулся, и я тотчас пожалел, что столь опрометчиво согласился сопровождать Аврелию. Это был Марк Лициний Красс. Гнев тотчас сошел с его лица, и он улыбнулся.
– Аврелия! С твоим появлением утро становится еще прекрасней! – Он удостоил ее легкого поцелуя в щеку, после чего перевел взгляд на нас. – Итак, дай‑ка взглянуть на твоих кавалеров. Деция Цецилия, разумеется, вижу не в первый раз. Остальных прежде не встречал.
Аврелия представила ему Тория с Вальгием. Голубые глаза Красса были, как всегда, холодны, но внешне он не выказал мне никакой враждебности. Его собеседник к этому времени также напустил на себя невозмутимый вид.
– Это Квинт Фабий Санга, – произнес Катилина. – Пришел посмотреть, как бегут его лошади.
Мельком взглянув на его сандалии, я заметил на лодыжке полумесяц из слоновой кости – знак принадлежности к патрицианскому роду. Санга протянул мне руку, и мы обменялись рукопожатиями.
– Слышал о тебе от отца, – сказал я. – Он утверждал, что твое галльское имение производит лучших в мире лошадей.
Санга улыбнулся.
– Да, мне доводилось иметь дело с Безносым, когда он был проконсулом. И должен заметить, что на конскую плоть у него острый глаз. Всегда настаивал на том, чтобы я лично проверял каждую лошадь, которая приобреталась для иноземных военных формирований.
Сельское хозяйство и выращивание домашнего скота были среди тех немногочисленных видов деятельности, которыми дозволялось заниматься патрициям. Но никто никогда не утверждал, что этим путем нельзя разбогатеть.
– Если бы не празднования луперкалий, меня бы сейчас здесь и близко не было. Ни за что бы не покинул Галлии и своих лошадей.
Роды Фабианов и Квинтов издавна взяли на себя ответственность за проведение весьма необычных, известных с древних времен праздников в честь бога Луперка, покровителя стад.
– Но ведь до луперкалий еще более четырех месяцев, – заметил я.
– В январе мне пришлось бы добираться сюда через Альпы либо плыть морем. Кому это захочется? К тому же здесь, в Риме, сейчас находятся мои галльские клиенты. Им необходимо мое покровительство. – Он бросил взгляд на беговую дорожку. – Среди этих лошадей есть и мои.
Я взглянул на квадригу, запряженную четверкой великолепных галльских гнедых. Выскочив из ворот, она сразу рванулась влево, чтобы занять лучшее для колесницы место, которое находилось рядом с каменной перегородкой. Зрелище было воистину великолепным. Однако во время скачек такие маневры могли иметь весьма плачевные последствия, ибо каждый возница стремится занять ближайший к поперечной стенке ряд. Из‑за этого в начале скачек происходит наибольшее количество столкновений. Возницей был симпатичный юноша со струящимися из‑под шлема длинными светлыми волосами – характерная особенность людей галльского происхождения. Что‑то в его облике мне показалось знакомым, но за тот миг, пока он мчался мимо нас, я не успел вспомнить, где мог его видеть. После того как мы выразили свое восхищение лошадями Санги, Аврелия перевела разговор на другую тему.
– Марк Лициний, – обратилась она к Крассу. – Я принадлежу к коллегии жриц культа Цереры. Наш храм, – она указала на прекрасное здание на холме, – нуждается в ремонте. Не мог бы ты взять на себя ответственность за необходимые реставрационные работы?
Подобной деятельностью богатые люди занимались испокон веков.
– Разве рыночных пошлин недостаточно в этом году? – спросил он.
Полномочия плебейских эдилов распространялись и на храмы. Предполагалось, что на его содержание должны расходоваться собранные ими рыночные пошлины.
– Боюсь, что нет. Мундус являет собой все признаки разрушения. Вскоре оно может охватить собой весь храм.
– Да, дело серьезное, – признал Красс.
Мундус был для нас очень важен, потому что являлся единственным входом в подземное царство. Правда, к богам подземелья можно было обратиться и в других местах Италийского полуострова, но в Риме таковых больше не было. Мы не могли позволить, чтобы мундус претерпел разрушение, ибо все жертвоприношения и послания душам умерших людей могли быть направлены только через него.
– Восстановительные работы – дело утомительное и сложное, – сказал Красс. – Может, лучше построить новый храм?
Он не шутил. Как подчас говорил Красс, богатым человеком может себя считать только тот, кто за свой счет способен собрать, снарядить и содержать целую армию. Он был и впрямь настолько богат.
– Нет, это невозможно, – возразила Аврелия. – Надо сохранить наш старый храм. Прошу только о восстановлении того, что есть. Пожалуйста, Марк Лициний.
В этом я был с ней совершенно согласен. Мне был ненавистен тот путь, который предлагал Красс. Путь разрушения старых святынь с тем, чтобы выстроить на их месте образчик современной архитектуры и на его фронтоне огромными буквами вырезать имена тех, на чьи деньги он воздвигнут. К тому же храм Цереры был не таким уж и древним. Ему было не более четырех с половиной веков – возраст не слишком большой, недостаточный, чтобы внушать уважение. Во всяком случае, когда двадцать лет тому назад сгорел великий храм Юпитера, Сулла проявил достаточно благоразумия и вкуса, распорядившись выстроить на его месте новый, но во всех отношениях повторявший своего предшественника. Впрочем, чтобы сохранять святыни, вовсе не нужно было производить на свет таких тиранов, как Сулла.
– Значит, придется этим заняться. Сообщите жрицам, что завтра пришлю своего архитектора и управляющего строительством. Они сделают предварительный осмотр и доложат о его результатах.
Аврелия от восхищения захлопала в ладоши.
– Спасибо, Марк Лициний. Богиня возблагодарит тебя. А теперь хочу попросить еще об одном одолжении: принять приглашение на прием, который я устраиваю для парфянского посла завтра вечером.
– С удовольствием. Непременно буду.
– Деций, тебя это тоже касается, – сказала она. – Ты должен прийти.
Посещение какого бы то ни было приема с участием Красса не сулило мне ничего приятного. Однако я был согласен вынести даже такое испытание ради того, чтобы лишний раз оказаться рядом с Аврелией.
– На этот счет можешь не беспокоиться, – заверил ее я. – Парфянского посла мне еще ни разу не доводилось видеть.
– Он дикарь. Но общество варваров доставляет мне гораздо большее удовольствие, чем общество римских политиков.
– Не могу не согласиться, – сказал Красс.
– Вот и отлично. Итак, жду всех завтра вечером в доме моей мамы.
Катилина с Орестиллой поженились в соответствии с современным обычаем. Когда‑то патрициям дозволялось заключать лишь браки, называемые «конферреатио», но предыдущее поколение разрушило бытовавшие прежде традиции, и в обиход вошла новая форма брака, известная как «узус». При ней гораздо проще было получить развод, а женщине сохранить свою собственность.
Движимый желанием поскорее покинуть общество Красса, я поспешно ретировался. В последнем убийстве оставалось очень много загадочного и необъяснимого, и пока что мне не хотелось заниматься расследованием других преступлений. Я вышел на большую огороженную площадку за воротами цирка, где выгуливались разгоряченные после бегов лошади. Как раз в этот миг один из юных возниц спускался на землю из колесницы. Рабы помогли ему отцепить от пояса ремни, и, когда он снял с себя шлем, распустив шикарную гриву волос, я сразу его вспомнил. Если не считать изогнутых книзу усов – к этой уродующей внешность растительности у меня всегда было неодолимое отвращение, – молодой человек был очень хорош собой. Он был одним из тех аллоброгов, которые месяцами болтались в городе, чтобы пожаловаться Сенату на вымогательство и алчность римских наместников, якобы выжимающих последние соки из галльского населения из‑за задолженности по налогам.
– Отличный заезд, – сказал я ему, когда он начал отстегивать наколенники.
Юноша поднял глаза, обнажив большие зубы в широкой улыбке.
– Благодарю. Лошади моего патрона понимают только галльский. Ни итальянцы, ни нумидийцы, ни греки никогда не могли ничего хорошего от них добиться. Я видел тебя в лоджии. Ты говорил с моим патроном.
Только теперь вспомнилось, что Фабий Санга принадлежал той ветви Фабиев, вторым именем которой было Аллоброгик. Один из его предков наголову разбил предков нынешних аллоброгов, и таким образом Фабии стали их наследственными патронами. Чем больше вы бьете галлов и германцев, тем больше они преданы вам, причем не скрывают этого. Азиаты же, потерпев поражение, будут целовать вам сандалии, но лояльности от них не жди: предадут в любую минуту.
– Тебе уже доводилось участвовать в римских скачках?
– Нет. Выступал только в цирке Массилии и в Картаго Нова. Меня зовут Амнорикс, но в скачках участвую под именем Полидокса.
– Я возлагаю на тебя большие надежды. Как тебя угораздило оказаться среди аллоброгов?
– Мой дядя был избран своим кланом и прибыл сюда с партией жалобщиков, взяв меня с собой. Хочу попытать счастья на скачках в Большом цирке.
– И как ты его находишь?
– Никогда в жизни не видел ничего более величественного. Правда, цирки в Галлии и Испании построены лучше. Они не разрываются от шума толпы, жаждущей схватки диких зверей. Главное в них – скаковой круг. Однако здесь дорожки тоже содержатся в прекрасном состоянии. Африканский песок считается самым лучшим. И конюшни здесь самые большие. Такое впечатление, что в них размещается чуть ли не половина всех имеющихся в мире лошадей.
– Этот цирк построен первым в мире, – сообщил ему я. – Он разрастался вместе с Римом. Поэтому выглядит довольно ветхим и бесформенным. Но погоди. Придет день скачек – и ты его не узнаешь.
– О, я уже бывал здесь как‑то на скачках! Но только не в качестве участника. И не мог поверить своим глазам, когда увидел, сколько помещается здесь народу. Шум стоял оглушительный. – Он рассмеялся. – Правда, должен признать, что здешняя публика ведет себя намного лучше, чем галлы.
– Просто тебе не пришлось стать свидетелем здешних беспорядков. Моли богов, чтобы эта участь тебя миновала.
Теперь, когда между нами установились доброжелательные отношения, мне захотелось воспользоваться случаем и задать ему несколько вопросов:
– Когда я подошел, твой патрон с Крассом о чем‑то жарко спорили. Не знаешь о чем?
Он нахмурился.
– Понятия не имею. Красс стал довольно часто наведываться к моему патрону. В последний раз он приходил с молодым человеком, которого зовут Вальгий. Кстати, он тоже был сегодня в лоджии. Беседы Красса с моим патроном носят приватный характер. Могу сказать одно: после каждой их встречи у моего патрона расстроенный вид.
– Говоришь, Красс приходил вместе с Вальгием? – Это обстоятельство меня насторожило. – А ты ничего не перепутал?
– Нет. Это точно был он. Пока Красс с патроном о чем‑то совещались, Вальгий сидел в атрии вместе с другими клиентами. Он только и говорил, что о лошадях и скачках. Даже со мной перекинулся парой фраз. Было видно, что он терпеть не может галлов и даже не слишком старается это скрывать.
– Этот молодчик мне тоже пришелся не по душе. А второго бородатого юношу ты прежде не встречал? Или ту особу, что была вместе со мной в ложе?
– Нет, их я никогда не видал, – признался он. – Она очень красивая. По римским меркам.
– Ты успеваешь многое заметить, когда молнией проносишься в своей колеснице. Мне казалось, что все интересы возницы вертятся исключительно вокруг своей квадриги.
– Это так. Но только во время скачек, – сказал он и, прищурившись, добавил: – Однако ты задаешь слишком много вопросов, господин.
– Таковы мои обязанности. Я квестор Деций Цецилий Метелл. Нахожусь здесь по официальному делу.
– А, понимаю. Чем еще могу быть полезен?
Варвары думают, что все римские публичные деятели обладают неограниченной властью. Это им внушили наши соотечественники, которые распоряжались их провинциями на правах богов.
– Кто‑нибудь еще приходил в последний раз к твоему патрону вместе с Крассом и Вальгием?
На мгновение молодой человек задумался.
– Нет. Но чуть позже, кажется, через день или два, когда мы были на Форуме, к нам подошел один человек. Он заговорил с моим дядей и другими старейшинами. Потом их проводили в дом Децима Брута, а нам, тем, кто помоложе, велели расходиться по квартирам, в которых мы разместились. Меня это немного удивило.
– А ты, случайно, не знаешь, как звали того человека?
– Умбрен. Публий Умбрен. Кажется, он какой‑то делец, имеющий свой интерес в Галлии. Лично мне вся эта секретность не по нутру. Мы прибыли сюда, чтобы открыто заявить о своих требованиях Сенату, а не вести какие‑то тайные переговоры.
– Рад это слышать. Политика Рима – дело грубое и жестокое. Вам, простому люду, не следует в нее влезать. Держи ухо востро. Заметишь что‑нибудь подозрительное – дай мне знать. Меня почти всегда можно найти в храме Сатурна.
– Хорошо. Буду следовать твоему совету, – ответил юноша.
Для галла он оказался довольно смышленым и откровенным малым. И акцент у него был вполне терпимым.
Я поспешил на Форум, где рассчитывал найти отца. Он уже проводил предвыборную кампанию, готовясь к предстоящим в будущем году выборам цензоров. Находясь в гуще людей, собравшихся между зданием курии и Рострой, он о чем‑то убежденно говорил, несомненно, с присущими ему благородством и искренностью. Когда я подошел ближе, то отметил, что большинство из тех, кто его окружал, занимали крупные должности в собрании центурий и могли оказать существенное влияние на исход будущих выборов. Я приветствовал отца как своего родителя и патрона.
– Почему ты не в сокровищнице? – возмущенно спросил он.
Его лицо при виде меня, как всегда, обрело выражение крайнего недовольства.
– Отлучался по делам службы, – заверил его я. – Мне нужен твой совет. Это связано с твоим недавним пребыванием в Галлии.
Стоявшие рядом люди отошли в сторону, чтобы дать нам поговорить наедине.
– Ладно, что именно тебя интересует? – раздраженно спросил отец.
Ему всегда было не по душе, когда его прерывали во время политических выступлений.
– Что тебе известно о человеке по имени Публий Умбрен?
– Умбрен? – Он метнул в меня острый взгляд. – Какой же это совет? Это выуживание из меня полезных сведений.
– Это касается официального дела, которое ведется от имени городского претора.
– Целера? Какие тебя могут с ним связывать дела? – с отвращением фыркнул он. Казалось, он и пальцем не желал ради меня шевельнуть. – Не морочь мне голову. Ты опять ввязался в разоблачение какого‑то заговора? Я угадал?
– В этом качестве я уже сослужил Республике маленькую службу, отец.
– И к тому же едва спас свою шкуру.
– Отец, спасать свою шкуру не делает римлянину большой чести. Гораздо страшнее бесчестье.
Лицо отца покраснело, и я поспешил призвать на помощь его чувство долга, которое для него всегда играло первостепенную роль.
– Отец, в городе совершаются убийства.
– Знаю про убийства. И что из этого? Одним всадником больше, одним меньше. Какая разница?
– На сей раз дело пахнет не простыми преступлениями. Боюсь, существует угроза государству. Причем в этом со мной согласен Целер. Словом, хочу спросить, что тебе известно о Публии Умбрене?
– Да, ты у меня дурак. Однако не могу сказать того же о Целере, поэтому, может, что‑то и выйдет. Умбрен – публикан, который проводит крупные сделки в галльских общинах: торгует лошадьми, рабами, скотом, зерном и прочими товарами. Умбрен является членом союза вкладчиков, который находится здесь, в Риме, и одновременно исполняет обязанности их посредника в Галлии. Говорят, они потерпели крах. Дескать, подобно прочим дельцам такого толка, не смогли перенести удар, который нанес по ним Лукулл, упразднивший азиатские долги. Потом они вроде бы занялись перепродажей зерна, однако вскоре их вытеснили с рынка египтяне вместе с другими африканцами, которые благодаря своему огромному урожаю сбили цены на зерно. Впрочем, так им и надо.
Отец всегда питал ненависть к предприятиям подобного рода, ибо считал, что аристократам надлежит получать доходы исключительно от собственных земельных угодий. Поскольку сельским хозяйством занимались другие, меня это вполне устраивало.
– А не имел ли он дела с аллоброгами? – поинтересовался я.
– Наверняка имел. Ведь более могущественного племени на Севере просто нет, поэтому он непременно должен быть с ними связан. А к чему ты клонишь? Нет, постой, не говори. Меня интересуют только неопровержимые улики. Свои же дурацкие подозрения оставь при себе. А теперь ступай. Поморочь голову кому‑нибудь еще.
Посетив бани, я вернулся домой. Однако долго отдыхать не пришлось: едва я сел писать письмо, как нагрянула делегация соседей. Среди них были хозяева лавок, члены профессиональных гильдий и свободные ремесленники. Все они жили в моем районе, имевшем далеко не лучшую репутацию. Словом, когда я увидел перед собой эту толпу, то сразу понял, что ничего хорошего меня не ждет. Первым заговорил Квадрат Вибий, владелец бронзовой литейной мастерской и президент районного общества ритуальных и погребальных услуг. По меркам Субуры, он был одним из столпов общества.
– Квестор Метелл, – начал он, – мы, твои соседи, пришли к тебе как самому выдающемуся жителю Субуры.
Не сказал бы, что мне слишком льстило быть самым выдающимся жителем крупнейших в Риме трущоб.
– Рад видеть друзей и соседей.
В моих словах не было преувеличения: мне в самом деле нравилось жить в этих трущобах.
– Господин, как тебе хорошо известно, через несколько дней начнутся октябрьские иды. Весь город будет отмечать Праздник лошади. Мы хотим, чтобы ты представлял Субуру в состязаниях, которые начнутся после скачек.
Внутри меня как будто что‑то оборвалось.
– Друзья мои! Не могу передать, насколько ценю оказанную мне честь. Однако должность моя обязывает…
– В прошлом году победили жители Священной дороги, – перебил меня булочник, живущий в конце улицы. – После этого нам весь год не везло. Хотим вернуть себе удачу.
– Верно. Но Субура побеждала много лет подряд, потому что у нас живут самые лучшие люди. Это знают все. Однако по долгу службы я…
– Нас никто не воспримет всерьез, если во главе не будет стоять наш квестор, – произнес портной, который сумел превратить мою старую тунику почти в новую. – Ты именно тот человек, которому от рождения определены высшие должности и командование армией. Кто еще, если не ты, сможет нас представлять?
Мне показалось, что ниточка, на которой в тот момент висела моя судьба, натянулась, как струна.
– Но поверьте, в самом деле…
– Господин! – На сей раз заговорил водовоз, человек весьма плотного телосложения. – А ты знаешь, что жителей Священной дороги в этом году представляет Публий Клодий?
– Клодий? – У меня перехватило дыхание.
– Да, господин, Клодий, – широко улыбнувшись, подтвердил тот.
Они поймали меня в ловушку. Я понял: если не соглашусь на встречу с Клодием, то в городе мне больше делать будет нечего. Придется остаток дней провести где‑нибудь на острове Родос, тихо и мирно изучая философию.
– Да, конечно, – ответил я. – Для меня большая честь быть вашим представителем на предстоящих идах. Мы непременно вернем Субуре удачу.
В знак восхищения соседи разразились громкими возгласами, и каждый счел своим долгом по‑дружески похлопать меня по спине. Потом меня потащили в винную лавку, где мы в предвкушении приближающегося праздника крепко выпили и досыта набили животы.

ГЛАВА 6

Теперь, когда с политической арены ушли Митридат с Тиграном, самой большой проблемой для Рима стала Парфия. Будучи одним из нескольких государств, желающих прибрать к рукам древнюю Персидскую империю, она находилась, пожалуй, в наиболее выгодном месте – по обе стороны от Шелкового пути – и потому неустанно богатела. Шелк для нас всегда оставался покрытым ореолом невероятной таинственности. Он был самым вожделенным из всех материй, самым ценным из всех веществ. Стоимость его была даже выше золота. Легкий и прочный, после окраски он никогда не линял. Шелковая ткань так высоко у нас почиталась, что время от времени цензоры запрещали употреблять ее для пошива одежды, причисляя шелковую одежду к предметам избыточной восточной роскоши. Мужчин, а подчас и женщин подвергали штрафам, если они носили шелковые одежды в публичных местах. Впрочем, и те и другие всегда могли позволить себе надеть сшитую из этой материи набедренную повязку. Если было не дозволено щеголять шелками напоказ, то, по крайней мере, можно было насладиться ощущением нежной материи от более интимных предметов одежды.
Ни для древних египтян, ни для персов Парфянское царство никогда не представляло серьезной силы, ибо имело примитивное, по их меркам, монархическое устройство. Вернее, это была свободная конфедерация противоборствующих племенных вождей, самый сильный из которых провозгласил себя царем царей и, подобно старому персидскому монарху, подчинил себе всех остальных. На Востоке среди царских семей издавна бытовал обычай беспрестанно истреблять друг друга. Сначала они производили на свет бессчетное количество сыновей, а потом, по мере взросления, поочередно уничтожали их. Если кому‑то из детей удавалось дожить до совершеннолетия, то ему приходилось убирать с дороги отца, дабы тот не успел разделаться с ним прежде. В те годы у царя Парфии Фраата III было двое взрослых сыновей, и оба против него восстали.
Парфяне не слишком отличались от своих примитивных сородичей, недавно пришедших с необъятных восточных пастбищ. Но именно это обстоятельство и было источником их единственного преимущества: у них были собственные, непредсказуемые методы ведения военных действий. В отличие от всех прочих, они сражались только верхом, и единственным их оружием был лук. Не обремененные доспехами, они носились по полю боя, как хищные птицы, атакуя градом стрел пешего неприятеля, ограниченного в скорости. Пожалуй, этот народ мог бы представлять для нас воистину грозного противника, будь он хоть сколько‑нибудь организован. Однако мы вознамерились обеспечить их хорошим римским порядком, не слишком интересуясь, желали они того или нет. Если считать, что прочие государства Востока были нами усмирены, то Парфия оставалась единственным царством, которому следовало уделить наше пристальное внимание, имея целью дальнейшие завоевания.
Помпей заключил альянс с Парфией, когда та вела войну с Тиграном, однако договоры были для него своего рода удачным маневром. Кроме того, он нанес оскорбление Фраату, войдя в соглашение с Тиграном, не уведомив об этом Парфию. Несомненно, урегулирование этой маленькой проблемы составляло одну из важнейших задач, стоявших перед послом Парфии в Риме, и сулило ему множество благ.
Более всего нас оскорбляло то обстоятельство, что торговля таким важным товаром, как шелк, находилась в руках кучки дикарей, питающихся конским мясом. И уж совсем мы не могли смириться с тем, что им удалось на этом несметно разбогатеть. Вполне естественно следовал вывод: мы должны этот народ покорить, для чего уже начали подыскивать соответствующий повод. Когда Парфия станет нашей провинцией, рассуждали мы, не ставя этот факт под сомнение, великий Шелковый путь окажется под властью народов, живущих восточнее ее, а территория между нами и страной Серес, где производился шелк, была довольно обширна. Военная политика нашей империи заключалась в том, что мы никогда не воевали с двумя народами одновременно. Исходя из этого, мы собирались покорять азиатские народы один за другим, чтобы в конце концов добраться до Сереса и захватить его. Правда, о народе, населяющем эту страну, мы ровным счетом ничего не знали, кроме того, что они производят шелк, однако полагали, что, будучи азиатами, они не должны представлять для нас существенной угрозы.
Мы считали, что прежде всего надо покорить Парфию. Если бы мы только знали, каких усилий это будет стоить!
Однако подобные мысли не слишком отягощали мой ум, когда я подошел к дому Орестиллы и объявил привратнику о своем прибытии. Все мои думы были связаны с Аврелией, что в последнее время стало происходить со мной слишком часто. Вот почему, когда раб пригласил меня войти в дом, я чуть было не принял за нее другую женщину, которая шла навстречу мне по атрию. Ею оказалась Орестилла, мать Аврелии. Она была чрезвычайно хороша собой, хотя ее красота была совершенно иной, чем у Аврелии. На какой‑то миг я даже вошел в положение Катилины. Ради такой женщины, пожалуй, можно решиться даже на убийство сына.
– Добро пожаловать, квестор Метелл! – Одарив меня обворожительной улыбкой, она заключила мою руку в свои ладони.
По телосложению она весьма напоминала дочь и отличалась от нее разве что несколько большим весом, что, впрочем, ничуть не портило ее фигуру.
– Ты привел с собой друзей?
Я огляделся, чтобы удостовериться, что за мной никого нет.
– Нет. А что, надо было?
– Дело в том, что сегодня вечером почти каждый из приглашенных пришел не один, поэтому нам пришлось вынести обеденные столы и кушетки в перистиль. Наш небольшой прием превратился в званый обед. Надеюсь, все пройдет в лучшем виде. Но заранее прошу прощения, если что‑то выйдет за рамки первоначального сценария.
Орестилла была удивительно веселой особой, что невольно оказывало заразительное воздействие на окружающих. В противоположность ей, Аврелия являла собой воплощение мрачной меланхолии.
– Обещаю, что меня ничто не сможет одолеть, кроме твоего гостеприимства, равно как и твоей прославленной красоты. И если уж говорить о ней: никогда не видел такого потрясающего наряда.
На ней была обыкновенная стола, сшитая из чистейшего, цвета изумруда шелка, о стоимости которого мне даже подумать было страшно.
– Не правда ли, он великолепен? Это подарок нашего почетного гостя. Я даже никогда не мечтала о такой восхитительной вещи. Второй такой же наряд он подарил Аврелии. Она наверняка где‑то его примеряет, любуясь на свое отражение в зеркале. Пойдем к гостям. Все уже собрались в перистиле и развлекают себя сами, пока рабы накрывают столы.
Орестилла взяла меня под руку, и мы направились к открытой колоннаде.
Необычайно большой комплювий над перистилем превращал его в настоящий двор. Вместо обычно стоящего посредине бассейна вдоль колонн пролегала решетчатая дренажная канава. Это позволяло использовать освободившееся место для большого приема гостей, что хозяева и сделали на этот раз. К моему приходу уже собралось человек тридцать, и, казалось, далеко не все еще подошли. Я обратил внимание на изысканную мозаику, которой был выложен пол, что тогда было еще новшеством для частных римских домов, если не принимать в расчет покрытие в виде квадратов и прямоугольников из цветного мрамора, что создавало своего рода абстрактный рисунок. Здесь же под ногами раскинулась настоящая мозаичная картина, сложенная из крошечных цветных камней, стекла и даже маленьких фрагментов золотых и серебряных пластин. На ней была изображена пасторальная сцена: боги и богини, нимфы, сатиры и кентавры резвились в горах среди виноградной лозы и кедровых деревьев.
Боги и мифические персонажи ели, пили и танцевали, заигрывая с людьми, среди которых были обыкновенные пастухи и известные герои. Помимо захватывающего дух великолепия и художественности исполнения сюжет картины как нельзя лучше подходил для развлечения гостей. Взирая на это великолепие, я даже заподозрил, что Орестилла специально организовала приход неожиданных гостей, дабы предоставить возможность каждому выйти в перистиль и выразить свое восхищение мозаикой.
Для октября вечер был на редкость теплым и ясным, почти как летом в хорошую погоду. Было еще достаточно светло, ибо считалось неприличным приглашать гостей в темное время суток. Расходиться же гостям полагалось, когда сгущались сумерки, однако на эту глупую условность уже никто не обращал внимания.
К моему появлению все самые красивые женщины благородного происхождения со скандальной репутацией – Семпрония, Фульвия, сама Орестилла, Клодия и несколько других, имена которых были весьма известны в свое время, – уже собрались. Однако Аврелии среди них не было.
Все представители сильного пола отличались если не красотой, то двусмысленной известностью. Среди них я заметил Катилину и Курия, а также Лисаса, египетского посла. Красса еще не было, а Цезарь уже прибыл – на подобного рода приемах популяры вполне уживались с оптиматами. Недавно избранный претором на следующий год Гай Юлий за время предвыборной компании несколько истощил свой энтузиазм. Они с Катилиной вели дружеский разговор. Будучи патрициями, оба находили между собой гораздо больше общего, чем, казалось бы, должны иметь люди различных политических взглядов. На самом деле вне Сената и публичной трибуны одну партию от другой практически невозможно было отличить. Политики всегда отрицают свою принадлежность к какой‑либо группировке, утверждая, что, в отличие от своих противников, действуют из беспристрастных побуждений, исключительно в интересах государства.
Среди гостей бросались в глаза трое мужчин в экзотических одеждах: короткие рубашки с длинными рукавами, шаровары и легкие башмаки. Это были парфяне. Будучи наследниками Персидской империи, они претендовали на то, чтобы их считали людьми цивилизованными, но мы над ними смеялись, ибо шаровары, в нашем понимании, мог надеть только варвар. Кроме того, они даже в доме не снимали головных уборов, что никогда не позволил бы себе ни один римлянин, за исключением фламина Юпитера.
Однако я позабыл о них сразу, как только увидел Аврелию. На ней была такая же стола, как у матери, только из огненно‑красного шелка. Материя была столь тонкой, что облегала ее фигуру при движении и свободно свисала, когда она оставалась неподвижной. К моему восторгу и удивлению, она, не обращая внимания на других гостей, сразу направилась ко мне. Обменявшись формальными знаками приветствия, мы перешли к приятной беседе.
– Подарок посла очень тебе к лицу, – начал я.
– Ведь правда же он восхитителен? – При этих словах глаза ее засияли. – Очень рада, что мне досталась красная стола! Она куда больше подходит к моему цвету лица, чем зеленая.
– Вполне с тобой согласен.
– Мама тоже выглядит потрясающе в своей обновке.
– Да, хотя не так сногсшибательно, как ты. – Разговор доставлял мне большое удовольствие.
– Это потому, что она еще не постигла всех возможностей этой материи.
Девушка разгладила шелк рукой сверху вниз, так что ткань натянулась.
– К тому же она носит корсет, – продолжала Аврелия. – Когда я буду в ее годах, мне тоже придется его надевать. Но особенно восхитительно в столе из чистого шелка то, что она сочетает в себе достоинства великолепного наряда с ощущением полной наготы.
Чтобы справиться с охватившим меня волнением, я без всякой нужды откашлялся.
– Да, воистину чудесная ткань, – с трудом вымолвил я.
– Говорят, что на состязании послезавтра ты собираешься возглавить жителей Субуры? Приятно слышать.
– Кто‑то ведь должен поддержать честь района. Меня изумляет лишь то, как скоро ты об этом узнала. Я принял это предложение только вчера вечером.
– Об этом уже говорит весь город. Мне кажется, ты совершаешь очень мужественный поступок.
Ее восторженный взгляд был наградой за мучивший меня страх.
– О нет! Опасность слишком преувеличена. Я жду этого дня с большим нетерпением.
– Приду посмотреть, – пообещала она. – Только постараюсь стоять на безопасном расстоянии. Тебя уже познакомили с нашими почетными гостями? Полагаю, что нет, маме сейчас не до этого. Пойдем со мной.
Она взяла меня за руку и потащила к группе парфян.
– Господин посол, – начала она, – это квестор Деций Цецилий Метелл Младший. Деций, познакомься: это посол Сурена.
Парфянин улыбнулся и слегка поклонился, коснувшись кончиками вытянутых пальцев сначала груди, потом губ и лба. У него были заостренная бородка и длинные, смазанные ароматным маслом и уложенные локонами волосы. Парфяне, следуя отвратительной восточной традиции, питали пристрастие к косметическим средствам. Лицо у посла было густо покрыто белой пудрой, а губы и щеки – красными румянами. Брови с помощью специальной краски были превращены в одну черную линию, высоко поднятую над глазами и заостренную к переносице; казалось, что это летящая чайка, если смотреть на нее с большого расстояния. Этой же тушью были подведены большие карие глаза. Ну и франт!
– Позвольте поприветствовать вас от имени царя Фраата, – произнес он заученную фразу с таким акцентом, что стало ясно: он не слишком силен в латинском.
– Сенат и народ Рима, в свою очередь, горячо приветствуют его посланника, – ответил я на греческом.
На этом языке говорили по всему Востоку, его также были вынуждены изучать в детстве все родовитые римляне. Я мечтал о том дне, когда мы выбьем греческий из голов этих варваров и обучим их достойному языку.
– Мне кажется, что приехал Красс, – сказала Аврелия. – Прошу прощения, но мне придется вас на минуту покинуть.
Я проводил ее огорченным взглядом, с восхищением взирая на округлые ягодицы, которые под шелковой материей обозначились во всей своей красе.
На посла, казалось, это зрелище не произвело никакого впечатления. У восточных людей странные вкусы.
– Чудесная материя – шелк, – произнес я.
Обведенные черными контурами глаза Сурены просияли гордостью. Очевидно, шелковое платье ему нравилось гораздо больше того, что было под ним.
– Это дар богов. Вы должны когда‑нибудь обязательно приехать в Парфию и увидеть огромный шелковый базар в Экбатане. Товар туда привозят на верблюдах с Дальнего Востока.
Меня всегда завораживали восточные сказки о тех далеких краях.
– Караваны приводят жители Сереса?
Он покачал головой.
– Никто на Востоке никогда не видел этих людей. Шелк везут несколько месяцев, а иногда даже лет, прежде чем он попадает в Экбатану. Его перепродают от одного каравану к другому. И, насколько мне известно, ни один из них никогда не проделывал весь путь целиком. Говорят, что Серес населяют желтокожие люди невысокого роста с узкими глазами. Но, может статься, что все это простые небылицы.
– А из чего получают шелк? – осведомился я. – По этому поводу существуют самые разные теории.
– Думаю, тебе доводилось слышать то же, что и мне, – ответил он. – Одни считают, что его добывают из растения вроде льна. Другие полагают, что его плетут гигантские одомашненные пауки. Иные верят, что шелк изготавливают из волос женщин, что, на мой взгляд, менее всего вероятно. А еще бытует мнение, будто его получают из крошечных гусениц, которые питаются листьями тутового дерева. Но как бы там ни было, из него производится самая легкая, самая прочная и самая красивая материя.
Он сам был чуть ли не полностью облачен в такую ткань.
– Мой царь передал много тюков шелка полководцу Помпею, когда мы заключили альянс против Митридата и Тиграна.
– А ты тогда выступал в роли дипломатического представителя?
– Нет, в роли главнокомандующего военных сил Парфии.
Сама мысль о том, что этот расфуфыренный, разукрашенный женоподобный иноземец может возглавлять армию, показалась мне нелепой. Я подумал, что, скорее всего, как это водится в монархиях, он сумел так возвыситься благодаря близкому родству с царем. Разумеется, в тот вечер я и представить себе не мог, что беседую с самым могущественным человеком Парфянской империи. Цари в Парфии не обладали подлинной властью. Их избирали знатные семьи скифского происхождения, самой влиятельной из которых был род Сурена. Спустя десять лет после нашего разговора эти люди сумели показать Крассу и всему Риму, что ни шелк, ни косметика не способны смягчить скрывающейся под ними воинственной свирепости.
Появились Аврелия с Орестиллой, которые привели с собой Красса. Обменявшись льстивым приветствием с послом, Красс при первой же возможности отвел меня в сторону. Породнившись недавно с нашей семьей, он стал проявлять ко мне больше благосклонности. По крайней мере, сейчас.
– Деций, передай своему отцу, что он может целиком положиться на мою поддержку в предстоящих выборах цензоров, – произнес он.
– Отец будет очень рад это услышать, – заверил его я. – Твоя поддержка – залог успешного исхода выборов.
В моих словах не было большого преувеличения.
– Быть избранным только половина дела, – напомнил он мне. – Надеюсь, твоему отцу повезет с коллегой по должности больше, чем мне.
Красс имел весьма неудачный опыт цензорства. Он и его коллега, великий Катулл, не могли сойтись во мнениях ни по одному вопросу. Каждый только и делал, что отменял распоряжения другого. В конечном счете обоим пришлось сложить свои цензорские полномочия, даже не завершив переписи населения, которая считалась их первостепенной обязанностью.
– Ты же знаешь моего отца, – сказал я. – Он найдет общий язык с кем угодно. Но более всего ему бы хотелось, чтобы Гортал прервал свое уединение и претендовал бы на должность цензора. Им уже доводилось работать вместе, и у них это неплохо получалось. Однако Гортал утратил вкус к публичной деятельности и отошел от дел, с тех пор как Цицерону удалось высоко подняться.
– Я потолкую с Горталом, – пообещал Красс. – Насколько мне известно, он не станет противиться лишний раз надеть тогу претексту. Главное – убедить его в том, что работать ему придется с единомышленником.
– Это сослужит отцу хорошую службу.
Красс, слегка пригнувшись, тихо сказал:
– Ты доверяешь этим парфянам? Они еще противнее, чем египтяне! Попомни мои слова, Деций. Как только у нас появится повод, мы тотчас начнем поход против этого народа. Даже если мне придется взять расходы за эту кампанию целиком на себя. Вот тогда мне понадобятся легаты. А это хорошая должность для молодого человека, чтобы заработать себе репутацию воина.
– Весьма польщен твоим предложением. Непременно буду иметь его в виду.
Честно говоря, я дал себе клятву никогда не связываться с Востоком, равно как и с возглавляемыми Крассом военными походами. И должен сказать, что ни разу в жизни об этом решении не пожалел.
– Молодец! – Он похлопал меня по плечу. – Удачи тебе на завтрашнем празднике!
Как только мы расстались с Крассом, ко мне подошел Катилина.
– Деций, – обратился он ко мне. – Я слышал, что ты возглавляешь команду Субуры? Прими мои поздравления.
– Послушай, Луций. Мне сегодня уже столько раз напомнили о выпавшей на мою долю участи, что боюсь потерять всякое удовольствие от этого вечера.
Катилина широко улыбнулся.
– Думаешь, придется несладко? – с усмешкой проговорил он. – Но в этом‑то и заключается весь смысл. Волнение и слава – именно это составляет ценность нашей жизни.
В этом был весь Луций Сергий Катилина. Большой двенадцатилетний подросток, который так и не стал взрослым. Молодой Марк Антоний оказался человеком того же сорта. У них обнаружилось множество общих качеств.
– А ты сам когда‑нибудь выступал в этой роли? – полюбопытствовал я.
– Конечно. Был капитаном команды Священной дороги приблизительно в твоем возрасте – во времена консулата Карбона и Цинны. После этого мне пришлось пролежать в постели целый месяц. Но слава того стоила.
– В нынешнем году мне выпала особо опасная участь, – заметил я.
– Это верно. Священную дорогу в этом году возглавит Публий Клодий. Этот маленький… – Он огляделся. – Надеюсь, Клодия нас не слышит. Никак не могу взять в толк, как эта женщина может быть сестрой такой мерзкой рептилии, как Публий. – Он снизил голос и заговорил заговорщическим тоном: – Послушай, Деций. Я собираюсь дать тебе в поддержку нескольких своих парней. Правда, не все из них живут в Субуре. Но кто об этом узнает?
Я нуждался прежде всего в доверии и опеке своих соседей, но при этом приветствовал любую возможность, которая могла сблизить меня с Катилиной.
– Благодарю тебя. Обычно в таких случаях все ограничивается большой свалкой. Но есть опасения, что Публий со своими молодчиками воспользуется возможностью, чтобы меня убить.
– Именно об этом я и думал. Не бойся, мои парни за тобой приглядят. И… – он выдержал многозначительную паузу, – после праздника я организую здесь небольшое собрание. Придут только серьезные люди, ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Могу тебя заверить: от этой встречи во многом зависит твое будущее.
Именно на это я и рассчитывал.
– Если буду в состоянии передвигаться, то непременно приду.
– Ладно, ладно. И… – он слегка ткнул меня в бок, – Аврелия тобой увлечена. Это как нельзя лучше устраивает ее мать.
Орестилла как раз подошла к нам, и Катилина обнял ее за плечи, что в более благовоспитанном обществе могло быть воспринято как дурной тон. В те времена все еще считалось признаком развращенности публично проявлять свою любовь И касалось это не только поведения на улице или на Форуме, но и на таких вот приемах, где подобное выражение привязанности воспринималось как дерзость. Окажись здесь Катон, он наверняка потребовал бы отправить Катилину в ссылку. Лично я находил этот обыкновенный жест вполне благородным. Даже худшие из мужчин были способны на привязанность и искупительную любовь, а Сергий Катилина не принадлежал к худшим, что бы о нем ни говорили.
– Мы наконец закончили все приготовления. – Она скользнула рукой по его широкой талии. – Пошли. Пора приступать к трапезе. Все уже умирают от голода.
Во время обеда я пытался понять, чем было вызвано мое внезапное расположение к Катилине. Уж не тем ли, что он поведал мне насчет Аврелии? А не решил ли он воспользоваться ею в качестве приманки? Не хотелось в это верить, но желание убедиться в правдивости его слов лишило меня покоя. С тех пор как я стал об этом думать, удовольствие от вечера померкло. Мое место за столом оказалось довольно близко к парфянскому послу, от которого так разило духами, что у меня пропал аппетит и я даже не рискнул выпить вина, чтобы не потерять формы накануне предстоящего через два дня праздника. Застольная беседа также не вдохновляла меня. Почти ничего из нее не запомнилось, несмотря на то что я был вполне трезв.
Когда обед закончился и нанятые акробаты начали свое выступление, я встал из‑за стола и пошел прогуляться по саду, который оказался довольно большим для дома, расположенного в пределах городской стены. Чтобы использовать пространство наилучшим образом, его перегородили лабиринтом живых изгородей, причем достаточно высоких, чтобы закрыть ближайшие дома. Можно было прогуливаться по дорожкам среди растительности, представляя себя в каком‑нибудь загородном имении. То там, то здесь мерцали огоньки ламп и факелов, а в маленьких рыбных прудах журчали фонтанчики.
На миг у меня в душе воцарилась безмятежность. Интриги и Праздник лошади, казалось, были где‑то далеко. Из укромных уголков сада по другую сторону изгороди до меня доносился чей‑то шепот и другие, еще более интимные звуки. Оказывается, не я один сбежал от суеты званого приема, чтобы уединиться. Чей‑то голос тихо позвал меня по имени, и когда я обернулся, то увидел перед собой женскую фигуру, едва различимую в тусклом свете лампы.
– Аврелия? – Во рту у меня пересохло.
Она подошла настолько близко, что я мог ощутить тепло ее тела.
– Так рада, что нашла тебя, – почти шепотом произнесла она. – Никак не думала, что сегодня соберется такая толпа. Мне казалось, что у нас будет немного времени, чтобы побыть вдвоем. Но я должна вернуться к гостям через несколько минут. Ты ведь придешь сюда после праздника? Сергий сказал, что придешь.
– Это зависит от того, в каком я буду состоянии, – ответил я. Как же я хотел хоть ненадолго ее удержать! – Может быть, тебе не надо…
Она подошла еще ближе.
– Уверена, что ты с честью пройдешь через это испытание и выйдешь из него победителем. А через два дня приди сюда, когда все остальные разойдутся по домам. Тогда я смогу оказать тебе почести, как того заслуживает герой.
– Но чтобы мне вернуться после праздника героем, – продолжал я, – тебе придется одолжить мне немного удачи.
Она приблизилась и крепко прильнула ко мне, обхватив руками шею. Затем притянула мою голову, поцеловала ее и прижала к себе, так что мое лицо очутилось во впадине между ее грудей. Мои руки двигались по ее шелковому платью, такому скользкому, что казалось, оно намазано маслом. При всей пышности форм ее плоть была упруга, как у скаковой лошади. Я ощутил твердость ее бедер, ягодиц, сосков, пока наши языки танцевали блаженный танец. Потом, и это случилось очень скоро, она его прервала.
– Я должна идти. Позже, Деций. Подожди всего два дня, и у нас с тобой будет столько времени, сколько мы пожелаем.
С этими словами она повернулась и ушла.
Я дрожал, словно мальчишка, впервые в жизни испытавший ничем не закончившееся влечение к девушке‑рабыне. Биение сердца отдавалось в ушах, а дыхание было таким громким, что наверняка было слышно по другую сторону изгороди. Мне потребовалось поправить набедренную повязку, прежде чем появиться среди гостей, а потом уйти домой. Должно быть, у меня был дикий взгляд и взъерошенный вид, но гости уже так много выпили, что им было не до меня.
Возвращаясь по темным улицам домой, я пытался проанализировать все, что удалось увидеть и услышать за последние несколько дней, но в мои мысли беспрестанно вторгалась Аврелия. Я был уверен, что упускаю какие‑то совершенно очевидные вещи. Впрочем, мой рассудок никогда не мог работать нормально, когда я был одержим женщиной. И в своей слабости я был не одинок, ибо другие мужчины говорили, что испытывают то же самое.
Но какими бы ни были мои слабости, я, вернувшись домой, рухнул в постель, охваченный лихорадкой от вожделения и смятения чувств.

ГЛАВА 7

Октябрьский Праздник лошади в тот год проходил на Форуме, а не на Марсовом поле, как обычно, ибо для привычного места проведения соревнований авгуры узрели неблагоприятные знаки. Очевидно, Марсу было угодно, чтобы на этот раз торжества не выходили за пределы городской стены. Некогда Форум представлял собой большую площадь, однако теперешнее нагромождение общественных построек, храмов, памятников и ораторских трибун сделало его слишком тесным для конных соревнований. К тому же стремительно развивающийся Рим давно вышел за свои первоначальные границы и, разрастаясь во все стороны, присоединил к своей территории и Марсово поле. Если в прошлом оно использовалось исключительно для военных парадов, то ныне вполне вписалось в структуру города.
То, что празднику надлежало состояться на Форуме, мне было на руку по одной простой причине. На Марсовом поле обыкновенно проходили гонки колесниц, а я никудышный возница, хотя и неплохой наездник. Дело в том, что для военных действий колесница безнадежно устарела, и если еще находила себе применение, то только в подобных состязаниях и церемониальных процессиях. Хотя я и не видел никакого смысла совершенствовать свое мастерство возничего, однако из любопытства все же взял несколько уроков. Между тем мне неоднократно доводилось слышать, что Клодий регулярно тренируется в конюшне «зеленых» (он переметнулся от «красных» к «зеленым», когда стал «представителем народа»). Для человека благородного происхождения участие в публичных скачках было занятием недостойным, и все же множество помешанных на скачках юношей усердно отрабатывали умение, которое едва ли могло пригодиться им в жизни.
Мое преимущество перед Клодием заключалось в том, что хотя он был ниже меня, но весьма плотного телосложения и весил гораздо больше. Конечно, многое зависело от силы наших скакунов, которых, как правило, выбирали из лучших лошадей конюшен. Если предположить, что они будут приблизительно равны, то преимущество будет на моей стороне.
Я вступил на Форум под громогласные приветствия своих сторонников, каковыми была добрая половина жителей Субуры. Казалось, все собрались в древнем центре города, не оставив пустыми ни балконы, ни верхушки ворот, ни крыши домов. Для лучшего обзора некоторые зрители даже взобрались на статуи. Кроме меня Субуру представляли еще двое – профессиональные цирковые наездники.
Марс в те дни еще не обрел статус государственного божества, поэтому в стенах Рима не было его святилищ, если не считать алтаря в доме Великого понтифика. Однако по случаю праздника напротив Ростры возвели временное место для поклонения ему, которое напоминало постоянное – то, что находилось на Марсовом поле. Возле этого алтаря в окружении свиты стоял фламин Марса в полной готовности начать церемониал. Позади него, на Ростре, расположились магистраты, понтифики, фламины, авгуры, а также несколько высокопоставленных иноземцев.
Приближаясь к Форуму с другого конца, я заметил Клодия с двумя приятелями, за спиной которых собрались жители района Священной дороги. Почти все участники состязания были такими же молодыми и горячими, как я, то есть готовыми при первой возможности вступить в драку. Несмотря на мои отметины на лице Клодия, которые я всегда разглядывал с удовольствием, он все же остался довольно привлекательным молодым человеком. К моей радости, со времени нашей последней встречи он еще прибавил в весе. Мы не стали обмениваться презрительными гримасами, а сохранили подобающий для торжества вид – благородный и бесстрастный.
Я поднялся на невысокий помост, специально возведенный для алтаря, на котором стояли пятеро других наездников. Здесь же находились отцы троих участников состязания, в том числе и мой. В соответствии со знаменитой римской юридической фикцией мы оставались их собственностью, поэтому трое родителей вместе с фламином должны были провести некое ритуальное представление, суть которого заключалась в том, чтобы временно освободить нас от отцовской воли и передать на волю бога. Когда этот балаган завершился, отец подошел ко мне и сказал:
– Это ужасно опасное дело, но оно сослужит тебе добрую службу на собраниях трибов, когда придет время претендовать на должность эдила. Будь осторожен. Пусть рискуют другие. Береги себя, насколько это возможно.
С этими словами он покинул помост. У отца на все был своеобразный политический взгляд. Чтобы победить на выборах, он мог допустить что угодно, но только не смерть.
Помощники фламина, согласно древнему обычаю, освободили нас от туник, дабы убедить зрителей в том, что мы безоружны и ничего не скрываем в складках одежды. Разрешалось оставлять на себе только набедренные повязки, да и те подвергались тщательному осмотру, чтобы никто не смог утаить в них какой‑нибудь амулет или талисман, обладающий силой насылать проклятие на соперника. И вновь я с удовлетворением отметил, что выгляжу гораздо лучше обнаженного Клодия, который проигрывал мне из‑за лишнего веса. Правда, в сравнении с прочими участниками состязания, людьми атлетического телосложения, особенно хвастаться мне было нечем.
Пока обыскивали моих соперников, я изучал взглядом толпу. Помимо жителей Субуры обнаружил и других своих сторонников, каковыми оказались Милон со своей братией. Наша с Клодием взаимная ненависть в сравнении с отношением к нему Милона, можно сказать, была братской любовью. Заметил я также среди зрителей и людей Катилины, сдержавших свое обещание явиться на праздник. Среди них были Вальгий и Торий, бородатые спутники Аврелии. Вид Вальгия что‑то неприятно всколыхнул в моей памяти, хотя и напомнил о моей пассии, размышления о которой в последнее время заполнили мою голову. Я обвел взглядом Капитолий, на котором установили новую статую Юпитера, и отметил, что пролом в стене, через который ее втащили, уже был заделан. Гаруспики заявили, что новый Юпитер будет предупреждать о грозящей городу опасности. Наконец запели трубы, и в толпе воцарилась благоговейная тишина, предвещавшая начало торжественной церемонии.
По Священной дороге двинулись палатинские салии, двенадцать юных патрициев, являвших собой братство танцующих жрецов Марса. Облаченные в алые туники, бронзовые шлемы и кирасы старинной работы, под звуки священных труб и завывание флейт они исполняли медленный и торжественный военный танец. Каждый в одной руке сжимал сакральное копье бога‑воителя, а в другой – его бронзовый, причудливой формы щит. Эта церемония была для салий заключительной в нынешнем году. Им предстояло танцевать еще четыре дня, дабы очистить от всякой скверны священные щиты, копья и трубы. После этого военные атрибуты надлежало вернуть в Регию, где им предстояло храниться на протяжении всей зимы до наступления очередных боевых действий.
Вслед за салиями вели коней. То были поразительной красоты животные: трое гнедых, белый, вороной и бурый с черными полосами на крупе. На голове каждого из них был написан номер от одного до шести, в том порядке, как их выбрал фламин Марса, следуя правилу, известному только понтификам. Кони остановились у алтаря. Руки конюших напряглись, сдерживая сильных и страстных животных. Танцующие салии трижды обошли коней, напевая какую‑то старинную песнь, далеко не все слова которой были известны даже жрецам. Все взирали на действо, затаив дыхание, следя, чтобы танец исполнялся по всем правилам. Самое главное заключалось в том, чтобы копья ненароком не коснулись щитов, ибо это могло послужить для Марса сигналом к началу войны, и бог был бы сильно разгневан, обнаружив, что тревога оказалась ложной. Впрочем, церемония прошла безукоризненно, и в ее завершение салии остановились напротив помоста.
Одна из весталок сняла с головы юного танцовщика шлем и передала его фламину. Его помощник опустил внутрь шлема пять игральных костей (на самом деле это были не настоящие кости, а их бронзовые копии, безукоризненно отполированные, каждая размером с детский кулачок). Мы, наездники, по очереди брали из рук фламина шлем, встряхивали его и, вытаскивая одну из костей, бросали ее на помост, определяя таким образом номер своего скакуна.
Мне выпал белый конь, выступавший под третьим номером. Я решил, что это хороший знак, потому что всегда любил белых лошадей и был уверен, что и другие разделяют мое мнение. Клодий вытянул гнедого. Тем, которые так же, как и я, участвовали в состязаниях от Субуры, достались вороной и гнедой. Хотя скачки считались соревнованием между лошадьми, на самом деле этим наездникам надлежало предотвратить возможность стычки между Клодием и мной. Такая же задача возлагалась и на тех двоих, что выступали на стороне Клодия.
Конюший помог мне взобраться на коня. Кони были не оседланы, и нам нужно было управлять ими только с помощью веревочных поводьев – металлические удила были запрещены. Весталка вручила каждому по хлысту, сплетенному из свежевыделанной кожи и конского волоса в атрии Весты, – залог того, что ни один из них не был отравлен.
Кони выстроились в шеренгу, причем так близко друг к другу, что я касался коленями своих соседей по состязаниям, одним из которых, слева от меня, оказался Клодий. Вот уж повезло так повезло! Тихо, чтобы никто не слышал, он сказал мне:
– Надеюсь, ты уже нанял плакальщиков, Метелл. Прощайся с жизнью. Сегодня тебе не дожить и до полуночи.
Я бы сказал, что годы, которые прошли со времени нашей последней встречи, не слишком улучшили его нрав.
– Советую тебе не замышлять никаких подлостей, – предупредил я, – не то вмиг станешь мишенью для моих лучников. Они давно поджидают тебя на крыше курии.
Он оказался так глуп, что и впрямь огляделся.
Конюшие отпустили поводья и отскочили в стороны, прочь с дороги. Кони дрожали от нетерпения. Сдерживала их порыв лишь белая, как мел, натянутая на уровне груди веревка, которую впереди, в нескольких шагах от нас, крепко держали двое рабов. Подобно ей, от ожидания и наступившей тишины мои нервы были натянуты. Все взгляды были устремлены на фламина Марса. Он кивнул, помощники салиев затрубили в священные трубы, и толпа взорвалась, словно вулкан.
Едва наши кони рванули вперед, как Клодий хлестнул меня плетью, стремясь попасть по глазам. Этот удар не был для меня большой неожиданностью, поэтому я успел наклонить голову. Тем не менее кнут сильно рассек бровь и лоб. Меня сильно огорчило то обстоятельство, что мой враг оказался слева от меня. Это давало ему свободу действий правой рукой, тогда как мне, чтобы дотянуться до него, пришлось бы разворачиваться всем телом.
Клодию удалось вырваться вперед на узкой скаковой дорожке, ограниченной веревкой. За ней сгрудилась толпа зрителей, громкими криками подстегивая нас мчаться еще быстрей. Мой белый конь, увидев, что его обошел гнедой, вошел в раж и, едва мы миновали базилику Эмилия, вытянул шею и тяпнул соперника за бедро. Клодий чуть было не свалился наземь, когда гнедой от неожиданности сильно дернулся и пронзительно заржал. Белый рванул вперед со скоростью ветра, и, пока он обгонял коня Клодия, я развернулся и со всего маха стегнул своего врага плетью. Но мой маневр оказался неудачным, потому что как раз в этот миг один из людей Клодия, зайдя с правой стороны, сильно огрел меня кнутом по спине. Пронзенный внезапной болью, я едва не вылетел из седла навстречу верной гибели: если бы мне даже посчастливилось удачно приземлиться, то мчавшиеся позади кони наверняка затоптали бы меня насмерть. Чтобы удержаться, я изо всех сил прижался к коню коленями и еще крепче ухватился за его шею. И тут я услышал смех проносящегося мимо Клодия.
Вскоре моего обидчика из стана Клодия настиг кнут одного из моих сотоварищей по скачкам, причем тот обвил его шею так, что наездник полетел наземь. Из толпы вырвался громкий всплеск ликования – она всегда неистово приветствовала подобную ловкость рук. В скачках подобного рода наездникам дозволялось любыми способами нападать друг на друга, но не трогать коней, что считалось святотатством.
Кони не подвергались никакому насилию и принуждению. Едва мне удалось вернуться в устойчивое положение и стереть с глаз кровь, как слева от меня вновь появился мой сотоварищ на вороном коне и человек Клодия на полосатом. Места для двух коней на скаковой дорожке было явно мало, и животным пришлось друг друга лягать и кусать. Люди и лошади попадали на землю, сплетаясь в клубок мелькающих конечностей, молотящих копыт и свистящих плетей.
Мне удалось настичь Клодия, когда мы проносились мимо статуи одного консула, воздвигнутой четыре века назад и ныне нуждавшейся в реставрации. Спустя несколько лет она будет снесена, ибо полностью вымрет тот род, на средства которого надлежало выполнять ремонтные работы. На повороте мы с Клодием оказались слишком близко друг к другу, и его конь споткнулся, зацепив угол постамента, от которого отлетел кусок, очевидно являвший собой след давнего вмешательства реставраторов. Обгоняя Клодия, я попытался хлестнуть его кнутом, но промахнулся.
Мчась обратно к алтарю, я оглянулся и обнаружил, что меня сзади настигает Клодий. Кроме него на дорожке остался один всадник и три коня без седоков: животным удалось встать на ноги и продолжить скачки – слишком глубоко коренился в них дух победы. Мой конь несся вперед из последних сил, несмотря на то что привык к состязаниям на более длинных дистанциях. Один беговой круг на Форуме не мог идти ни в какое сравнение с семью кругами езды на колеснице в Цирке.
Когда мы пересекли линию финиша, валившая изо рта коня пена смешалась с текущей с моего лица кровью. Осадив скакуна, я спешился под неистовые крики толпы. Похлопав белого по боку, я передал его на попечение конюшего. Разумеется, все приветственные возгласы предназначались исключительно скакуну, поскольку это не были атлетические состязания, и мне за эту победу не полагалось ни венка, ни пальмовой ветви.
И все‑таки жители Субуры радостно мне аплодировали. Какая‑то женщина бросила шарф, которым я тут же обмотал голову, чтобы остановить застилавшую глаза кровь. Спина горела, словно кто‑то жег ее каленым железом. Конюшие пытались поймать коней, потерявших всадников. Когда неспешной походкой я подошел к помосту, там уже стоял Клодий. Никаких серьезных травм у него не было. Он свирепо взглянул на меня, я ухмыльнулся в ответ, прекрасно понимая, что радоваться пока рано. Подошел к своему завершению только первый этап сегодняшних испытаний.
Как только все участники состязаний собрались, толпа притихла. Двое наездников, упавших с коней, к счастью, серьезно не пострадали и, прихрамывая, смогли самостоятельно добраться до помоста – гордые, хотя и истекающие кровью. Вслед за ними подвели белого скакуна‑победителя. Зрители затянули старинную песнь в честь октябрьского Праздника лошади и осыпали героя дня медовыми лепешками и сухими лепестками летних цветов.
Пока фламин со своей свитой читали молитвы, конюшие сопроводили лошадь‑победительницу на помост. Жрец погладил голову коня от ушей до морды, и тот в знак благосклонности опустил голову. Весталка протянула шарфы наездникам, чтобы мы могли прикрыть ими головы, мужчины в толпе проделали то же со своими тогами, а женщины – с паллами.
Завершив молитву, фламин кивнул помощнику, и тот с помощью молотка с длинной рукоятью оглушил коня ударом по голове. Животное ошеломленно замерло на месте. Резким движением ножа, предназначенного специально для жертвоприношений, жрец перерезал ему горло. Хлынувшую кровь собрали в два сосуда, один из которых надлежало отправить в храм Весты в качестве очистительной жертвы в предстоящем году, а содержимое другого – вылить посреди Регии, места бывшего обитания римских царей и нынешней резиденции Великого понтифика.
Мне всегда было горько видеть, как умирает на таких жертвоприношениях большой конь, а на этот раз особенно, ибо именно он величаво и грациозно принес меня к победному финишу. Впрочем, не будь этой горечи, в чем тогда заключалась бы ценность жертвы? Разве могло быть угодно богу подношение, к которому мы испытывали бы полное безразличие? Я никогда не видел большого смысла в принесении в жертву голубей и прочей мелочи, но Октябрьская лошадь всегда казалась мне одной из важнейших нитей, связывавших народ Рима с богами. Да и вообще, какой прок от того, что хороший скакун доживет до дряхлости? Не лучше ли ему завершить жизнь, присоединившись к сонму богов? Горе тем людям, которые забыли свой долг перед богами.
Пока жрецы собирали кровь, фламин продолжал читать молитву Марсу. Помощник держал перед ним текст, чтобы тот не спотыкался на архаических словах. Стоявший позади флейтист выводил трели, дабы внимание фламина не мог отвлечь ни один неподобающий звук или слово из толпы народа. Случись в отправлении данного ритуала что‑нибудь идущее вразрез с каноном, церемонию пришлось бы повторять с самого начала.
Когда вся кровь была собрана, фламин подошел к трупу коня, с помощью нескольких ловких движений жертвенного ножа отделил от туловища голову и поднял ее, еще подрагивающую, вверх. Огромная толпа трижды хлопнула в ладоши, трижды издала приветственные возгласы и трижды исторгла ритуальный смех. Фламин с благоговением опустил конскую голову на алтарь, слегка осыпал ее ячменной мукой и полил сверху смешанным с медом растительным маслом. Следуя ритуалу Праздника лошади, фламин с весталками положили вокруг головы благородной жертвы свежие лепешки из превосходной пшеничной муки. Затем, отступив назад, он трижды хлопнул в ладоши и трижды исторг из себя смех. Толпа хором испустила вздох облегчения, и все обнажили головы. Теперь, когда Октябрьской лошади были оказаны все необходимые почести, Марс должен быть доволен и сможет покинуть город на ближайшие четыре месяца.
Однако атмосфера праздника вновь стала накаляться. После завершения торжественного ритуала жертвоприношения наступал заключительный этап, начиналась главная забава для публики. Хотя я был к ней внутренне готов, ощущать себя в столь опасном положении мне доводилось нечасто.
Фламин, его помощники и весталки покинули помост, после чего главный жрец поднялся на Ростру. Для него там было оставлено специальное место впереди трибуны. Позади него встал старшина гильдии глашатаев. В длинном белоснежном одеянии, с жезлом в руке, он должен был повторять слова фламина, чтобы его мог услышать каждый присутствующий на Форуме человек. Этой должностью он был обязан своему голосу, самому громкому из когда‑либо звучавших в Риме.
Фламин Марса произнес ритуальную фразу, и глашатай ее повторил:
– МАРС ДОВОЛЕН!
При этих словах мы ринулись к алтарю. Первым поднялся на помост и ухватился за жертвенную голову Клодий, однако я толкнул его плечом в спину с такой силой, что он растянулся на алтаре и смог довольствоваться лишь горсткой пшеничных лепешек. Откинув его дергающиеся ноги в стороны, я обхватил руками благородную конскую голову и поднял ее с алтаря. Затем резко развернулся и стремительно рванулся в сторону Субуры. Двое мужчин бросились мне наперерез, но я стал размахивать священной головой из стороны в сторону, что помогло расчистить дорогу. На помощь подоспела дюжина жителей нашего района, которые стали пробивать мне путь к родной Субуре.
Форум обратился в один сплошной рев. Началась столь невообразимая давка, что в этом столпотворении я вполне мог затеряться, если бы не сторонники Клодия, которые, сидя на памятниках, балконах и крышах домов, указывали, где я нахожусь, тем, кто жаждал моей крови.
Мы пересекли мощеную площадь и выбрались на улицу, ведущую к Субуре, но и здесь еще не могли чувствовать себя в безопасности. Жители Священной дороги обрушили на нас с крыш домов град черепицы. Когда один из обломков угодил мне в макушку, я чуть было не упал на колени. В глазах вспыхнул яркий свет, и я едва не обронил лошадиную голову. Теперь кровь хлынула из новой раны и, намочив шарф, потекла по глазам. Мои защитники хватали доски, отрывали оконные ставни, используя их в качестве щитов против импровизированных метательных снарядов.
Я видел, как один кусок черепицы, благополучно миновав самодельные щиты, уложил на землю бородача Тория. Значит, люди Катилины и впрямь были на моей стороне. Интересно, где мог находиться Тит Милон? Его людей больше всего не хватало рядом – на случай если придется совсем плохо.
Когда мы миновали первый перекресток, на нас напала толпа жителей Священной дороги, и отряд моих защитников рассыпался на отдельные дерущиеся группы. Я почувствовал, как кто‑то схватил меня сзади: это Клодий преградил мне путь, пытаясь вырвать конскую голову из моих рук. Однако крепко вцепиться в меня ему не удавалось, ибо к этому времени я пропитался маслом, медом и кровью, как своей, так и конской, отчего у моего врага скользили руки. Кроме того, я был покрыт крошками и ячменной мукой. Сильно и весьма метко пнув Клодия ногой в пах, я, пока он падал, резко двинул локтем назад. Раздался сдавленный стон, и сжимавшие меня руки ослабили хватку. Освободившись от их плена, я кинулся в сторону аллеи, попутно съездив Клодию ногой в лицо, чтобы воздать ему сполна.
Немного пробежав по одной аллее, я свернул на другую, уходившую влево и упиравшуюся в лестницу, которая вела к святилищу Квирина. Хотя я сумел оторваться от преследователей, но потерял при этом и своих защитников. Более того, я совершенно сбился с пути и остановился, чтобы сориентироваться. За святилищем я обнаружил небольшой фонтан, в котором смыл кровь. Мое тело напоминало о себе невыразимой болью, которую приходилось стоически терпеть. Любой звук мог привлечь внимание Клодия.
Я постучал в ближайшую дверь, и она, к моему удивлению, отворилась. На меня изумленно уставились глаза бородатого мужчины явно иноземного происхождения, в длинном полосатом одеянии. Мне повезло! Ибо все римляне наверняка были на празднике.
– Прошу прощения. Я квестор Деций Цецилий Метелл Младший. Ты не мог бы подсказать, как добраться до Субуры?
Когда самообладание вернулось к нему, бородач отвесил мне поклон:
– Конечно, мой господин. Тебе надо спуститься вниз по лестнице, а потом свернуть направо…
– Боюсь, это невозможно. Там меня могут убить. Или по меньшей мере отобрать вот это. – Я слегка приподнял конскую голову, вес которой, казалось, удвоился с тех пор, как я взял ее с алтаря. – А другого пути нет?
На мгновение он задумался.
– Если войдешь в мою скромную обитель, я проведу тебя через заднюю дверь на дорогу, идущую в нужном тебе направлении.
Еще раз поклонившись, он жестом пригласил меня в дом.
– Мне очень не хотелось бы испачкать тебе пол.
– Пустяки. Прошу, господин, проходи.
Смущенный таким гостеприимством, я все же не преминул им воспользоваться. Едва вошел, как заметил мелькнувшую вдали фигуру окутанной вуалью женщины, которая исчезла в другой комнате, тихо затворив дверь. Внутреннее убранство дома было хотя и скромным, но далеко не убогим, и к тому же везде царила безупречная чистота.
– Не изволит ли господин пройти сюда…
Мужчина провел меня сначала в другую комнату, где стояли письменный стол и ларец со свитками, а потом на кухню.
– Откуда ты родом? – поинтересовался я у незнакомца, который был явно восточного происхождения.
– Из Иерусалима.
Я почти ничего не знал об этом городе, за исключением того, что Помпей года два назад хорошо нажился на его грабеже. Хозяин сделал знак отойти в сторону, а сам, открыв кухонную дверь, выглянул на улицу. Посмотрел сначала направо, потом налево, а затем обернулся ко мне.
– Там никого нет, – сказал он. – Если идти направо, вверх по холму, то можно добраться до Субуры за несколько минут.
– Очень любезно с твоей стороны, – поблагодарил его я, выходя на улицу. – Буду рад тебе чем‑то помочь. Если возникнет в том необходимость, можешь смело ко мне обращаться.
– Господин слишком добр ко мне, – ответил он, отвешивая очередной поклон.
– А как твое имя?
– Амос. Сын Елеазара. Скромный счетовод купца Симона.
– Хорошо. Кто знает, может, и я тебе когда‑нибудь пригожусь. В свое время, может быть, стану претором по делам иностранцев. Если, конечно, сегодня удастся добраться до Субуры живым.
– Желаю моему господину всяческих благ, – еще раз поклонившись, отозвался он и закрыл дверь. Чрезвычайно вежливый и услужливый иноземец.
Теперь, когда удалось восстановить дыхание, я двинулся по улице быстрым шагом. Руки, сжимавшие тяжелую конскую голову, затекли. Если мне посчастливится избежать столкновения с толпой со Священной дороги, то через несколько минут я окажусь в Субуре, а следовательно, в полной безопасности. Издалека доносился неистовый рев толпы.
На ближайшем перекрестке кто‑то меня заметил и кринул: «Вот он!» Я бросился бежать. От преследователей меня отделяло всего несколько шагов. Они мчались за мной что было духу, выкрикивая проклятия в мой адрес и подстегивая друг друга. Мой взор выхватил какой‑то предмет, блеснувший металлом. Несмотря на полное изнеможение, это подхлестнуло меня, и я понесся во весь опор, точно у меня на пятках, как на сандалиях Меркурия, выросли крылья, ибо за мною с обнаженными кинжалами гнались бандиты Клодия.
Внезапно улица сузилась и перешла в череду ступеней. Когда удалось их одолеть, мои легкие свистели, как кузнечные меха. На вершине лестницы я свернул вправо, в переулок, который вел к площади Вулкана, неотъемлемой части Субуры.
Вдруг что‑то ударило меня в плечо. Я ощутил обжигающую боль и увидел, как некий блестящий предмет пролетел мимо и с лязгом упал на булыжную мостовую. Нож, который метнул один из преследователей, ранил меня. Однако я не отважился обернуться. Впереди тоже виднелись люди, и мне стало ясно, что конец близок. Крепко прижав конскую голову к груди и втянув свою собственную в плечи, я ринулся прямо на них. Какова же была моя радость, когда выяснилось, что это люди Милона и они на моей стороне!
Лишь миновав их, я позволил себе оглянуться. Парней Милона, вооруженных только палками и дубинками, было от силы человек десять. Но все они были дюжими бывшими гладиаторами и не страшились острой стали. Никогда в жизни вид шайки уличных громил не радовал меня так, как тогда. Хруст черепов под их тяжелыми деревянными дубинками звучал для меня как поэзия Гомера. Улица все больше устилалась поверженными телами и оброненным оружием.
Я снова поспешил в сторону площади, но внезапно меня остановил громкий крик откуда‑то сверху. Подняв глаза, я увидел, что с балкона на меня летит что‑то большое. Память надолго запечатлела это лицо: сплошная кровавая маска, сведенный гримасой ярости рот и совершенно безумные глаза. Даже в полете Клодия было трудно с кем‑нибудь перепутать.
Он рухнул на меня, как камень, пущенный из катапульты, прижав к земле и перекрыв дыхание. Потом выхватил у меня из рук конскую голову, встал и поднял ее вверх, издав победный клич, словно гомеровский герой, только что повергший врага и завладевший его оружием.
Если бы он сразу пустился наутек, возможно, ему удалось бы удрать со своей добычей. Но этому идиоту позарез понадобилось попинать меня ногами. Не успев окончательно прийти в себя, первые несколько ударов я не сумел отразить. Когда же наконец он собрался улепетывать, я, стоя на четвереньках, подался вперед, пытаясь остановить его. Мне не удалось ухватить руками оба его колена, но я крепко вцепился в одну из ног. Клодий яростно брыкался, пытаясь вырваться, и мои масляные руки сползали все ниже и ниже к его лодыжке. Я понимал, что удерживать его в своих уставших скользких ладонях долго не смогу, поэтому, едва он собрался в очередной раз ударить меня по лицу, вонзился зубами в его не защищенную сандалиями пятку. Клодий взвыл от боли, пытаясь освободиться от моей хватки, но тщетно. Вскоре удалось добраться до его второй ноги и повалить врага на землю.
Едва Клодий рухнул на каменную мостовую, как я тотчас его оседлал и принялся колотить кулаками. Чтобы защитить свое патрицианское лицо, он невольно стал прикрывать его руками. Благодаря этому мне удалось вновь завладеть конской головой. Он попытался встать на ноги вслед за мной, но я широко размахнулся своей ношей и дважды ударил ею Клодия по голове. Тот рухнул наземь как подкошенный. Не тратя времени на то, чтобы лишний раз дать ему пинка, я перескочил через него и побежал прочь.
Когда я примчался на площадь Вулкана, мое тело напоминало полурасплавленный воск. Увидев меня, кто‑то поднял радостный крик, и вскоре меня окружила толпа соседей. Пока мы шли к Дому гильдий, в котором проходили собрания и пиршественные застолья ремесленников Субуры, они меня всячески подбадривали, похлопывая по спине. Добравшись до места, мои спутники отмыли священную конскую голову от грязи и водрузили ее на острие фронтона над портиком Дома гильдий. Субура вернула себе победу, а значит, и удачу на будущий год, поэтому ликование ее жителей было оглушительным. По крайней мере, так утверждали мои соседи, ибо я лишился чувств еще во время мытья конской головы.

Когда я очнулся, то увидел перед собой степенного вида бородатого старца, опирающегося на посох, который обвивала змея. Старик был сотворен из мрамора. Я пребывал в храме Эскулапа, находившемся на небольшом острове посреди Тибра. Вскоре перед моим взором предстал мужчина, несколько уступающий в росте богу врачевания. Однако его лицо я узнал сразу.
– Асклепиод! – произнес, вернее, прохрипел я. – Разве ты не в Капуе?
– В ближайшие несколько месяцев там не предвидится никаких игр и мои услуги будут не востребованы. Поэтому решил вернуться сюда и поработать в храме. Никаких опасных травм и ранений у тебя нет. Я воспользовался твоим бессознательным состоянием, чтобы наложить все необходимые швы. Лицо более или менее цело. Однако твоему черепу повезло меньше, поэтому какое‑то время богам придется взирать сверху на твой неприглядный вид. Рана на плече имеет страшный вид, но о ней позаботятся швы. Удары кнута нередко приходится испытывать на себе большинству рабов, однако они редко жалуются на их последствия. Ты в состоянии сесть?
При помощи одного из рабов‑египтян я сел. Волна головокружения поначалу захлестнула меня, но вскоре отступила. Вокруг находилось множество кушеток, но большинство из них пустовали и заполнялись только по вечерам, когда на ночлег в храм стекались больные и раненые в надежде, что бог ниспошлет им целительный сон.
Рабы Асклепиода меня тщательно вымыли, и если бы не многочисленные ссадины и кровоподтеки, я выглядел бы так, словно только что вышел из бани.
– Был бы очень признателен, если бы мне одолжили какую‑нибудь одежду, чтобы добраться до дома.
– Разумеется.
Асклепиод проверил бинты на голове и остался вполне доволен. Его рабы были умельцами по части накладывания повязок, самыми ловкими из всех, которых мне довелось встречать.
– Давненько ты не обращался ко мне за советом по поводу убийств, – пожурил меня врачеватель.
– Я не прибегал к твоей помощи не потому, что таковых не стало. Последняя череда кровавых преступлений была совершена самым грубым и незамысловатым образом, без всякого воображения и ловкости.
Далее пришлось поведать Асклепиоду историю моего расследования начиная с того дня, когда по дороге на службу я натолкнулся на труп Оппия.
Будучи необычным врачевателем, Асклепиод отличался собственной, неповторимой манерой проведения операций и накладывания швов. За время работы в различных гладиаторских школах, в том числе в школе Статилия, он изучил все виды ранений, наносимых самым замысловатым оружием. Именно эти знания в свое время сослужили мне добрую службу, когда я обращался к нему за помощью при расследовании убийств. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы определить, каким оружием было совершено преступление. Был ли клинок прямым или изогнутым. Являлся ли убийца правшой или левшой. Был ли он ростом выше или ниже убитого, и в каком положении – сидя, лежа или стоя – жертва приняла смертельный удар. Все эти сведения врачеватель положил в основу отдельной, не имеющей названия отрасли медицинской философии. Недаром даже имя свое он получил в честь греческого бога врачевания Асклепия, так греки величают Эскулапа (вечно они все произносят не так).
– По‑видимому, искусство убивать достигло в Риме своего полного вырождения. И куда только подевались профессионалы? – риторически заключил мой рассказ Асклепиод.
– Не беспокойся. Еще не все потеряно. Сегодня тоже можно расстаться с жизнью весьма интересным способом.
Тем временем рабы принесли тунику, которая оказалась мне великовата. Я стал натягивать ее через голову, морщась от неловкости и скованности движений. Потом попытался пошевелить руками и ногами – они, к счастью, мне повиновались. Боль не была сосредоточена в каких‑то отдельных местах. Казалось, что все части тела болели одинаково и одновременно.
– Кстати, что сейчас у нас – день или ночь? – поинтересовался я.
Мне казалось, что состязания на октябрьском Празднике лошади состоялись едва ли не добрую неделю назад.
– День в самом разгаре, – ответил Асклепиод.
– Вот и хорошо! Я приглашен вечером на прием и еще успею зайти домой переодеться.
– При твоем нынешнем состоянии тебе лучше отдохнуть, – посоветовал грек.
– Я обязан быть там по долгу службы. Согласно моей гипотезе, я, возможно, сумею что‑нибудь разузнать об убийствах. Кроме того, одна женщина благородного происхождения и исключительной красоты…
Интересно, с чего я взял, что такие темы принято обсуждать с лекарем?
– После такого напряженного дня ты еще способен думать не только о долге и опасности, но и о любви. Это истинный героизм, мой друг! Невероятно глупый, но достойный восхищения.

ГЛАВА 8

Я спустился по ступеням храма, морщась от боли, которая, как облако, окутывала мое тело. Можно было бы попросить Асклепиода одолжить носилки и нескольких рабов, но хотелось прогуляться, чтобы совсем не оцепенеть без движения. Я одолел деревянный мост, соединяющий остров с берегом (великолепный каменный мост был построен на его месте через год, когда трибуном стал Фабриций). Праздник в городе был в разгаре. Меня везде встречали громкими аплодисментами и протягивали бурдючки с красным вином. Я лишь пригубливал некоторые из них, дабы облегчить путь домой, поскольку хотел сохранить до вечера ясную голову. На это потребовалось немало усилий воли, ибо слишком велико было искушение утопить боль в вине и растворить все свои заботы в атмосфере всеобщего праздника. До чего же я устал думать об одних только убийствах, интригах и заговорах политиков и полководцев!
Мне предлагали себя женщины в коротких туниках и женских тогах куртизанок, но я был настолько верен единственной женщине, что их чары на меня не действовали. Любовная страсть – страшная сила. Музыканты шли по городским улицам, громко играя на флейтах и кимвалах. За ними следовали женщины, танцующие в обличье вакханок с распущенными волосами и облаченные в звериные шкуры или тонкие хитоны, обнажавшие половину тела. Этот греческий обычай стараниями эдилов и цензоров нередко подвергался запрету, однако со времени последнего цензорства прошло уже несколько лет, а у эдилов хватало других забот.
Какой‑то уличный торговец протянул мне лепешку, в которую были завернуты пропитанные восхитительным соусом тонкие ломтики баранины, приправленные жареным луком и оливками. Я с жадностью накинулся на угощение, ибо с самого утра ничего не ел. К тому же с Катилиной и его дружками мне в основном предстояло пить, дабы ни у кого не вызвать подозрений. Лепешка так разыграла аппетит, что, когда другой продавец предложил мне большой фиговый лист, наполненный жареными колбасками, я тоже не смог устоять. Все это пришлось запить стаканом свежего яблочного сока.
Каждая женщина была не прочь ко мне прикоснуться, надеясь, что это принесет ей удачу, и я не препятствовал этому. Зато всячески противился подобному жесту со стороны мужчин. Я был героем дня, причем только одного дня. Римляне – народ легко увлекающийся и падкий до зрелищ. Назавтра их внимание устремится в ином направлении и обо мне никто даже не вспомнит.
Вернувшись домой с ощущением приятной тяжести в желудке, я позволил старикам рабам немного посуетиться вокруг меня. Возможно, в их глазах я останусь героем на целых два, а то и три дня, если за это время не сделаю ничего такого, что могло бы их обидеть. Кассандра порывалась снять повязку с головы и поставить свою излюбленную припарку, однако я предпочел довериться профессиональному лечению Асклепиода.
Когда солнце склонилось к западу, я облачился в тунику и открыл ящик с оружием. В нем хранились мои мечи, боевое и парадное обмундирование, кинжалы и кесты. Достав пугио в ножнах, спрятал его под тунику, заткнув за пояс. Затем вынул кесты – бойцовские перчатки, которые когда‑то выиграл на каком‑то состязании. Отодрал от них один из сложных ремешков с толстой бронзовой нашивкой, который самостоятельно закреплялся на костяшках пальцев. Полудюймовые шипы пирамидальной формы позволяли этим оружием наносить противнику страшные удары. Примерив ремешок на своей ладони и удостоверившись, что он вполне подходит, я засунул его под тунику с правой стороны, чтобы при надобности можно было легко достать его левой рукой.
Я не ждал опасности со стороны Катилины и его парней, но знал, что по городу рыскал Клодий со своими молодчиками, которые могли напасть в самый неожиданный момент. Мне надлежало быть начеку, по крайней мере до тех пор, пока гнев Клодия не навлечет на себя кто‑нибудь еще, что в скором будущем неминуемо должно было случиться, ибо тот обретал врагов столь же быстро, сколь Цезарь – голоса избирателей.
Предупредив рабов, что вернусь поздно, я вышел из дома, когда улицы уже погрузились в густой мрак. Шумное веселье почти улеглось. В Субуре редко царит полная тишина, однако к этому часу большинство гуляющих горожан разошлись по домам. Правда, на некоторых открытых площадках и во дворах, которые делили меж собой несколько соседей, обитатели инсул продолжали торжественную трапезу. Благодаря праздничным жертвоприношениям, их столы изобиловали мясом, не говоря уже об овощах и фруктах, которыми жителей города с лихвой обеспечил недавно собранный урожай. Осень, как правило, была для Рима благодатным временем года. Если же она выдавалась неурожайной, то приходилось выжимать больше податей из провинций.
Я добрался до особняка Орестиллы, благополучно избежав столкновения с Публием и его клевретами. Привратник открыл дверь, и я вошел в атрий. Мое появление было встречено приветственными восклицаниями. Катилина почтительно вскочил с места и горячо пожал мне руку.
– Отлично, Деций. Молодец!
Обняв меня за плечи, он повернулся лицом к остальным и с торжественным жестом провозгласил:
– Вот наш герой! Наконец‑то мы дождались его.
Гостей было около дюжины, все они поднялись со своих мест, чтобы поприветствовать меня. Некоторые уже были мне знакомы: Курий, Цетег, Сура, Лека, а также бородатые близнецы Торий и Вальгий. Последние двое сегодня утром оказали мне решительную поддержку во время второго этапа состязаний. Торий щеголял повязкой на голове, которая, впрочем, была наложена не столь мастерски, как моя. Подбитые глаза Вальгия распухли до неузнаваемости, превратившись в маленькие щелки. Среди незнакомых гостей был лысый мужчина крупного телосложения в тунике латиклавии с узкой красной полосой, означавшей принадлежность к сословию всадников. Прочие не имели никаких знаков различия.
– Деций, – произнес Катилина, когда к нам приблизился лысый, – позволь представить тебе Публия Умбрена, известного предпринимателя. Сфера его интересов охватывает всю Галлию.
Это был тот самый таинственный делец, который вел переговоры с аллоброгами.
– Мне довелось познакомиться с твоим отцом в Галлии, – сказал Умбрен.
В его голосе звучала фальшивая сердечность аукциониста.
Мне также представили остальных гостей, но я не имел возможности узнать о них ничего, кроме имен: Публий Габиний Капитон, Луций Бестия, Марк Фульвии Нобилиор и Луций Статилий. Несмотря на то что каждый из них был намеренно облачен в простую тунику, все они были всадниками и являли собой яркий пример голодранцев, каковыми подчас являлись представители этого сословия. Некоторые, подобно Умбрену, были разорившимися предпринимателями, иные никогда не поднимались так высоко, чтоб разориться.
Прочие участники собрания и вовсе не были римлянами и представляли собой не слишком родовитую знать различных италийских муниципий и колоний. Я уже позабыл их имена, хотя при надобности их можно без труда отыскать в судебных протоколах. Зато до сих пор помню то, что однажды сказал мне Милон о мятежниках, – эти слова заставили меня пересмотреть свои радужные представления о состоянии нашей империи. В действительности только Рим пребывал в относительном спокойствии, а за его пределами повсюду бурлили волнение и недовольство.
Обнимая меня и дружески похлопывая, Катилина ненароком наткнулся на спрятанные под туникой кинжал и кесты, которые отозвались негромким лязгом. Его брови удивленно взлетели вверх, и пришлось вытащить оружие, что, к моему удивлению, было встречено всеобщим восхищением.
– Мне не представилось возможности встретиться сегодня вечером с Клодием, – словно в свое оправдание произнес я.
В ответ на мое замечание многие, расплывшись в широких улыбках, обнажили собственные кинжалы и короткие мечи.
– Здесь нет ни одного человека, который побрезговал бы держать при себе оружие, – засмеялся Катилина. – Что до Клодия, то на его счет беспокоиться не стоит. Пока что он не представляет никакой опасности: сидит дома, где с ним нянчится любимая сестра. Стонет, жалуясь на судьбу. Говорит, что только ядовитые змеи могут укусить человека в пятку.
– Знаешь, – вступил в разговор Цетег, – в городе теперь тебя зовут Гадюкой Метеллом.
– Что ж, хорошее прозвище. Весьма мне по вкусу.
– Сегодня вечером довелось услышать в банях одного из его лизоблюдов, – изрек своим до омерзения приторным голосом Лека. – Он декламировал свои новые вирши, сравнивая Клодия с Ахиллом, которого трусливый враг ранил в пятку. – Лека залился громким и неестественным смехом. – Можно подумать, что человека, в одиночку сумевшего пронести от Форума до Субуры голову Октябрьской лошади, можно обвинить в трусости.
– Скоро придет время, когда твое имя, Деций, будет в Риме у всех на устах, – оптимистично заверил меня Катилина.
– До тех пор, пока я в очередной раз не выдвину свою кандидатуру на публичную должность, – не без иронии добавил я, вспомнив о своей роли в этой игре.
– Кстати, именно по этому поводу мы сегодня и собрались, – продолжал Катилина. – Все мы устали зависеть от переменчивости пристрастий избирателей, которых испортили Гракхи. И с каждый годом положение становится все хуже и хуже.
Он выждал, пока стихнет одобрительный гул.
– Я никогда не ратовал за возвращение к монархии, однако считаю, что дела обстояли бы у нас гораздо лучше, если бы решения принимал Сенат совместно с Советом центурий, ибо там присутствуют и патриции, и плебеи. Это серьезные люди с солидным состоянием и богатым военным опытом. Ныне же гражданство предоставляется кому попало, вплоть до вольноотпущенников.
Тут он вспомнил, что среди собравшихся далеко не все – римляне, и поспешно добавил:
– И в довершение всего наши демагоги лишили муниципии и колонии их старинного права на самоуправление, не предоставив взамен мест в правительстве.
Подобного рода оплошность никогда не допустил бы Цезарь. Но Катилина не был прирожденным политиком.
– Вот именно, – сказал один из представителей неримской знати. – Считается, что мы, италийцы, имеем римское гражданство. Однако, чтобы иметь своих представителей, мы должны приезжать на голосование в Рим. Нам приходится ютиться в палатках и доходных домах в самое отвратительное время года. – С каждым словом он все сильнее распалялся, наполняя свою речь все большей горечью. – Кроме того, чаще всего именно наши голоса становятся орудием в руках мошенников. Едва на голосование выдвигается интересующий нас вопрос, как ораторы начинают безостановочно говорить или авгуры вдруг находят какой‑нибудь знак, из‑за которого приходится откладывать голосование. На самом деле они просто тянут время, чтобы мы отправились домой, не дождавшись принятия решения.
Он был совершенно прав, сетуя на обычные для тех времен злоупотребления, что давало союзникам Рима все основания для недовольства.
Напустив на себя строгий вид, я произнес:
– Нельзя мириться с подобной несправедливостью!
– И нам следует поразмыслить над тем, как исправить положение, – произнес Катилина. – Прошу садиться, и приступим к делу.
Мы расположились на кушетках, а рабы внесли и поставили на стол кувшины с вином и блюда, на которых громоздились фрукты, орехи, оливки и прочая снедь. Наше собрание не было званым обедом, однако римляне никогда не начинали серьезный разговор, предварительно не взбодрившись вином и легкой закуской. Исключение в этом смысле составляли лишь Сенат и суды, где мы притворялись, будто преисполнены собственного достоинства. Рабы удалились. В подобных домах в атрии не было внутренних дверей, поэтому нашему взору открывался как перистиль, так и примыкающие покои. Это позволяло воочию убедиться, что в них никто не прячется.
– Орестилла заперла рабов в задней части дома, – заверил нас Катилина. – Так что мы можем говорить, не опасаясь, что нас подслушают.
Он обвел комнату зорким оком полководца, с гордым видом производящего смотр легиона ветеранов.
– Ничего говорить больше не буду. Время речей прошло. Настало время действовать. Давайте выслушаем ваши доклады. Начнем с тебя, Публий Умбрен.
Умбрен встал и, будто обращаясь к Сенату, левой рукой потянулся к складке воображаемой тоги пониже ключицы – то был излюбленный жест ораторов. Потом, очевидно, вспомнил, что на нем не было тоги, и вместо этого схватился за тунику.
– Мои агенты на славу поработали в Галлии. Местные племена готовы восстать по первому нашему сигналу. Власть Рима в Трансальпийской провинции весьма шаткая. Луций Мурена вернулся в Рим, чтобы попытаться стать консулом, оставив в Галлии своего брата Гая на правах легата. Для галлов это равносильно тому, как если бы правитель покинул свою страну, чтобы совершить набег на соседнюю территорию, вверив бразды правления на время своего отсутствия идиоту сыну. Сейчас самое время начать восстание. Еще более успешно прошли переговоры с посланцами аллоброгов. Их помощь укрепит нашу власть в северной части провинции. Поначалу они колебались, но когда я продемонстрировал им всю нашу мощь, назвав имена покровителей, они охотно согласились примкнуть к нам. Они в полной боевой готовности и ждут только наших приказов, чтобы начать действовать.
– Отлично, – отозвался Катилина. – Теперь твоя очередь, Марк Фульвий.
Нобилиор встал. Это был худой нервный мужчина, приходящийся каким‑то родственником Фульвии, любовнице Курия.
– Мои приготовления в Бруттии к данному времени завершены, – доложил он. – Племя бруттиев восстанет по твоему сигналу, консул, – этим титулом он наградил Катилину. – Можешь быть уверен в абсолютной преданности и поддержке со стороны бруттиев.
Я торжественно поднял кубок с вином и, чтобы подавить смех, сделал большой глоток. Если хочешь навлечь на себя несчастье – заручись поддержкой бруттиев. Они неизменно сдавались любому врагу Рима, угрожавшему нам с юга. Бруттии предоставляли убежище Пирру, укрывали Ганнибала. Даже Спартак какое‑то время там продержался, поскольку они не решались вступить в борьбу с кучкой беглых рабов. Их даже нельзя было в полном смысле причислить к латинянам, ибо у них помимо латинского были распространены греческий язык и осканский диалект. Никто не мог точно сказать, к какому они принадлежали народу, впрочем, это обстоятельство никого особенно и не заботило. Нобилиор сел.
– Луций Кальпурний, – произнес Катилина.
Бестия встал. Он был недавно избран одним из трибунов плебса на будущий год. Со времен Суллы народный трибун имел в государстве не больше влияния, чем квестор низкого ранга, такой как я. Тем не менее за ним было оставлено право созывать собрание плебеев для голосования за предложенный законопроект и направлять решение в Сенат для ратификации.
– В отличие от вас, – Бестия одарил своих слушателей улыбкой, – столь деятельного участия в подготовке этой эпохальной революции, призванной вернуть людям благородного происхождения их законные права, я не принимал.
Хотя его речь вполне соответствовала духу сборища, мне почудилась какая‑то фальшь. Несмотря на потрепанный вид, его поза демонстрировала собравшимся стальную решимость. Однако в его глазах и в каждом слове таилась завуалированная насмешка, как будто все, что происходило в этом доме, его забавляло.
– Мой черед наступит тогда, когда вы возьметесь за оружие, – продолжал он. – Когда восстание захлестнет всю Италию, от Бруттия до Цизальпинской Галлии и Трансальпийской Галлии. Когда встанет во главе армии и двинется на Рим наш новый консул. Тогда я, избранный трибун, призову людей восстать и свергнуть узурпатора Цицерона. Возглавлю народ, и он откроет ворота новому консулу, который займет свое курульное кресло в курии.
– Деций Цецилий, – обратился ко мне Катилина. – Мне кажется, ты настроен скептически.
Очевидно, я не контролировал выражение своего лица.
– Цицерон достоин презрения, – поспешно попытался я исправить положение. – А как насчет Гая Антония, его коллеги по консулату?
– К этому времени его в Риме уже не будет. Ему так неймется поскорей добраться до Македонии и начать ее грабить, что Цицерону чуть ли не приходится угрожать ему арестом, чтобы заставить задержаться в Риме. Надо же сохранить некую видимость пребывания Антония в должности.
Откинувшись на спинку стула, Катилина залился раскатистым смехом, который подхватили и остальные.
– Конечно, придется его отозвать обратно в Рим, но к тому времени мы уже будем прочно владеть обстановкой в государстве. Ему светит не больше удачи, чем его братцу Марку на Крите.
Он кивнул в сторону Вальгия:
– Квинт, мне кажется, из двух наших младших товарищей ты более способен что‑либо сказать в этот вечер. Поведай нам, каковы настроения в среде увенчанной лаврами молодежи Рима.
Вальгий отчаянно поскреб свой волосатый подбородок:
– Ударь меня прислужник Клодия немного сильней, мне не пришлось бы открыть рот вплоть до следующих сатурналий. Словом, мы с Марком, – он кивнул в сторону перебинтованного Тория, – долго и неустанно обрабатывали юных выходцев из сенаторских фамилий и выявили всех отцов семейств, которые в прошлом питали презрение к нашему консулу. Тех, которые преследовали его в судебном порядке. Другими словами, тех, которые наверняка окажут сопротивление в случае нашего выступления. Таких отцов перебьют их собственные сыновья прямо в постелях, едва заслышав звук наших труб.
Катилина поймал на себе мой взгляд.
– О, не волнуйся, Деций! Тебе не потребуется убивать старика Безносого. Он никогда меня не оскорблял. К тому же он быстро переметнется в наш стан, как только поймет, откуда дует ветер.
– Спасибо, что успокоил, – ответил я, пытаясь скрыть замешательство. – Хотя у меня с отцом есть некоторые расхождения во взглядах, они никогда всерьез не портили наших отношений.
– Между тем, – вмешался Цетег, – убить кое‑кого тебе все же придется, Деций.
– Придется?
– А как же иначе? – произнес Цетег тоном одновременно вкрадчивым и насмешливым. – Так же как каждому из нас.
– Это своего рода посвящение, – пояснил Лека. – Нечто вроде вступления в тайную секту. Совершив убийство, каждый из нас подтверждает свою искреннюю преданность общему делу.
– Ты же не станешь возражать, что подобный поступок служит действенным и неоспоримым проявлением солидарности? – И вновь в словах Цетега прозвучала скрытая насмешка.
– Понятно. И кто конкретно должен стать моей жертвой? – поинтересовался я.
– Это самая легкая и приятная часть нашего общего дела, – ответил Катилина. – Помнишь, однажды мы уже говорили о том, что нас едва не пустили по миру заимодавцы?
– Да, припоминаю.
– Сейчас как раз такой случай. Что может быть приятней, чем убить кредитора? Кажется, ты сам жаловался на то, что тебе пришлось брать большие суммы взаймы, чтобы соответствовать занимаемой должности и ради будущей карьеры эдила. Так кому же ты так сильно задолжал? – Усмехнувшись, он вновь откинулся назад.
Я поднял кубок и стал медленно потягивать вино, с хмурым видом взирая в глубины великолепной чаши. Жидкость, точно кровь, плескалась в ней в отраженных от серебряного дна отблесках ламп. Я делал вид, что обдумываю ответ, а на самом деле судорожно соображал, как выпутаться из создавшегося положения. Если не удастся это сделать, я вряд ли смогу покинуть этот дом живым. Одно было приятно: в те минуты меня оставили всяческие мысли об Аврелии.
Внезапно меня осенило, точно пришло озарение, которым подчас нас награждают гении‑хранители. Если верить философам, которые утверждают, что у каждого из нас есть два гения, добрый и злой, то не исключено, что большинство своих едва ли не самоубийственных откровений я получил именно от последнего. Однако пришедшая тогда на ум мысль показалась мне блестящим решением. Впрочем, все равно размышлять, насколько она оправданна, у меня не было возможности. Я поставил кубок на стол и сказал:
– Это Асклепиод. Грек‑врачеватель.
Мой ответ поверг всех в удивление.
– Тот, что лечит гладиаторов? – переспросил Курий.
– Думаешь, он только этим занимается? Это для него лишь хирургическая практика. Подобно всем греческим врачам, ради своих медицинских опытов он лечит многих богачей. К нему приезжают состоятельные люди даже из Антиохии и Александрии.
Я обвел взглядом слушателей с таким видом, будто причислял их к людям, умудренным жизненным опытом и хорошо осведомленным в подобного рода вещах.
– Негласно, разумеется. Его коньком являются те болезни, о которых люди предпочитают не распространяться. Один египтянин Лисас платит ему миллион сестерциев в год за лечение болезней, которые постоянно подхватывает из‑за своих извращенных привычек.
– Никогда ничего подобного не слышал, – удивился Умбрен.
– Неужто ты думаешь, – подавшись слегка вперед, заговорщическим тоном продолжал я, – что врачеватель и хирург, лечащий гладиаторов, не способен сколотить себе состояние? – Я намеренно остановился, выжидая, пока остальные осознают смысл моих слов. – Кто, как не он, знает, в какой форме находится тот или иной боец? Только лечащий врач может сказать, когда чемпион готов к схватке, а когда нет. А такие сведения очень важны для заключения пари, чтобы делать ставки на весьма крупные суммы, друзья мои. И сведения эти не распространяются просто так направо и налево, а продаются или обмениваются на какие‑нибудь одолжения.
– Так вот почему тебе так часто везет на гладиаторских боях? – быстро сообразил Бестия.
– И впрямь, глупо было бы не воспользоваться подобной возможностью, – добавил Лека.
– Поэтому я и оказался по уши в долгах у проклятого грека. Он дает мне подсказки в надежде на то, что когда‑нибудь сможет вернуть хотя бы малую часть того, что я ему должен.
– Да падет на него справедливая месть Деция Цецилия! – провозгласил Катилина. – И все же истинному римлянину не следует заключать пари в таких боях, как мунера: ведь они посвящены культу мертвых. Другое дело – скачки. Здесь делать ставки – достойное занятие для всякого азартного игрока. – Он обернулся ко мне и улыбнулся. – Что ж, решено. Можешь убить Асклепиода, Деций. Но помни: у нас мало времени, поэтому поторопись. В твоем распоряжении два дня. Успеешь?
– О да, вполне, – заверил его я. – Чем скорей управлюсь, тем лучше.
– Вот и хорошо. А теперь ты, Вальгий, расскажи нам, как обстоит дело с пожарами?
– Группы наших людей распределены по местам, – доложил бородач. – В назначенную ночь пожары будут полыхать по всему городу. Уверяю, нашим властям скучать не придется.
Он вернулся на свое место, а я в очередной раз приложился к вину, причем больше обычного. Все складывалось еще хуже, чем мне казалось. До сих пор речь шла о заговоре, отцеубийстве и государственной измене – преступлениях хотя и тяжких, но достаточно обычных. Что же касается поджога, то это злодеяние в римском законодательстве считалось наиболее страшным. Участи пойманных поджигателей не могли позавидовать даже приговоренные к распятию рабы.
Но какие бы ужасные вещи ни обсуждались в тот вечер, я не мог себя заставить поверить в реальность происходящего. То, что эти люди совершали убийства и раньше, у меня не вызывало никаких сомнений. Но чтобы учинить государственный переворот? Нет, это уж слишком. Ибо заговорщики походили скорее на играющих в войну мальчишек, которые величали себя полководцами и воображали, будто командуют целыми когортами или центуриями солдат. Неужели эта кучка надменных позеров и болтунов и впрямь надеялась свергнуть законное римское правительство? Тем не менее я был свидетелем тому, что некоторые их действия имели успех. Это лишний раз утверждало меня во мнении, что за ними стоит кто‑то еще – тот, кто не собирался раскрывать свое лицо перед этими безумцами.
Мне не давали покоя некоторые вопросы, но хотелось получить на них ответы от Катилины, а не от его недоумков. Правда, он и сам не принадлежал к тем, кто разумно мыслит, но ведь все великие люди в той или иной степени ненормальны. Было ясно, что Катилина гораздо умнее всех остальных, хотя среди заговорщиков темной лошадкой оставался Бестия. Я не сомневался в том, что Катилина не отважился бы на столь рискованный шаг, не имея за спиной более весомой поддержки, чем та, которую представляли присутствующие на собрании.
После Вальгия выступило еще несколько человек, заявления которых, подобно прочим, были весьма туманны и самонадеянны. Я бы принял все происходящее за сон, не будь мне известно, что каждый из заговорщиков проливал настоящую кровь – кровь граждан Рима.
Я никогда не мог снисходительно относиться к убийствам своих соотечественников, равно как и живущих под защитой Рима иноземцев. Разумеется, не все жертвы вызывали мое расположение, хотя иные были истинными столпами общества. Так или иначе, всякий, кому уготовано судьбой не дожить до своей естественной кончины, имеет право либо принять смерть от собственной руки, либо быть лишенным жизни по приговору справедливого суда – на этот случай у нас имеются кресты и арены. Но я никогда не мог позволить, чтобы их судьбу решала кучка каких‑то заговорщиков. Столь преступные деяния были совершенно недопустимы.
Если честолюбцы жаждут перебить друг друга на пути к власти, пусть боги им будут в помощь. Мир без них станет только краше. Но они не имеют права убивать простых граждан, виновных только в том, что ведут обыкновенное существование. Меня вполне устроило бы, если бы армии возжелали последовать за своими командирами и во имя их тщеславных помыслов уничтожили друг друга. При всем моем восхищении римскими легионерами, должен заметить, что носить оружие, убивать и умирать они призваны по долгу профессии. Однако ничто не дает им права приносить в жертву тех, кто занимается своим делом на законном основании.
Но беда в том, что в отличие от великих людей, представителей той эпохи, которая теперь кажется такой же далекой, как времена Гомера, мне недоставало честолюбия, чтобы повести в бой легионы и, завоевав новые провинции, вернуться домой триумфатором. Я был римлянином в несколько устаревшем понимании этого слова, то есть обыкновенным гражданином города, стоящего на реке Тибр, – города, который волею удивительного стечения обстоятельств стал повелителем мира. Мне хотелось спокойно жить рядом с соседями, исполняя свои публичные обязанности, данные мне в силу происхождения и образования, и в случае необходимости защищать своих подопечных в честной борьбе, в той мере, в какой я был способен на героические деяния.
Мне были по душе как пиршества в египетском посольстве, на которых могущественные люди всячески потворствовали своим неуемным аппетитам, так и праздники простого люда Субуры, когда гильдиям приходилось скидываться на амфору фалернского вина и буханку белого хлеба, который они ели единственный раз в году. В храме Юпитера, который стоял на углу улицы, недалеко от моего дома, и в котором я обычно присутствовал на утренних жертвоприношениях, было всего пятеро жрецов: один свободнорождённый, двое вольноотпущенников и двое рабов. Вот такой Рим я любил, а вовсе не какие‑то амбициозные фантазии, за которые боролись политики вроде Красса с Помпеем. Именно такие люди разрушали старый Рим. И ныне одним из них возжелал стать Катилина.
И все же, при всей глупости и жестокости его затеи, я не мог ему не посочувствовать даже вопреки собственной воле. Ибо он напоминал мне самоуверенного юнца, непослушного мальчишку, который назойливо вмешивался в серьезные дела и споры взрослых, размахивая деревянным мечом и исторгая боевой клич, словом, досаждая всем и каждому настолько, что смотреть на его выходки сквозь пальцы становилось совершенно невозможно. Однако, хотя спесь у него била через край, вряд ли его можно было упрекнуть в подлости или претенциозности. Во мне жила надежда, что после всех убийств и измен его ждет быстрая, легкая и достойная смерть.
Когда серьезный разговор подошел к концу, гости еще некоторое время продолжали застолье. Потом вышли на улицу и стали прощаться, ибо рабы, выпущенные из заточения в задней части дома, уже готовились провожать своих хозяев домой. Торий, весь перебинтованный, взобрался на паланкин, который несли четверо крепких, как на подбор, нубийцев, – должно быть, их ему кто‑то одолжил. Поскольку он пострадал, отважно защищая меня, хотелось проявить заботу о нем.
– Роскошный экипаж, Торий, – подмигнув, с восхищением заметил я. – И кто же твоя благодетельница? Не иначе как чья‑то богатая женушка?
Он попытался улыбнуться, хотя ему мешала это сделать сломанная челюсть.
– Увы, нет. На сей раз носилки я приобрел сам. И рабы тоже мои. – Он откинулся на подушки, и паланкин тронулся.
Я отметил еще одно странное обстоятельство: Бестия уносил с собой новую тогу. Кроме того, что края тоги были оторочены пурпуром, ее также украшала скифская вышивка – орнамент с изображением растений и животных. Получив в дар тогу претексту, он заручился обещанием Катилины занять соответствующую курульную должность, когда тот придет к власти. Впрочем, вышивка была совершенно излишней – вполне достаточно было бы пурпурной полосы. Подобная тога, наверное, стоила дохода от среднего по величине города. Несомненно, носилки, равно как и тогу, подарил своим сподвижникам Катилина, который, кстати, славился скупостью. Любопытно, откуда у него взялись деньги?
Когда все гости разъехались, Катилина положил руку мне на плечо, давая знак остаться. Я и сам был не прочь задержаться, на то у меня имелись свои причины. Когда все разошлись, мы вернулись в атрий. Рабы принесли вино, и некоторое время мы молча пили.
– Давай, Деций Цецилий, – наконец произнес Катилина, – задавай вопрос. Тот, который мучил тебя весь вечер.
– Не один вечер, Луций, – ответил я, – но уже довольно давно. По меньшей мере со дня званого ужина у Семпронии.
Он снова откинулся на спинку кресла в присущей только ему обезоруживающей манере.
– Что же это за вопрос? Дай‑ка угадать. Должно быть, ты хочешь узнать, почему Сергий Катилина связался с компанией слабоумных идиотов? Дескать, неужто он думает, что способен захватить власть, имея в качестве сторонников подобное отребье? – Скользнув глазами по сторонам, он приподнял брови, после чего вперил в меня пристальный взгляд. – Признайся, ты об этом думал?
Я ощутил себя жертвенным быком, на голову которого опускается молоток помощника фламина. И все же мы, Метеллы, всегда отличались умением быстро выходить из любого затруднительного положения.
– То, что они полное ничтожество, ясно с первого взгляда. Даже не будь я с некоторыми из них прежде знаком. Но полагаю, ты используешь их там, где они вполне могут сгодиться.
Он наклонился вперед, скрестив пальцы рук перед собой.
– Прекрасно, Деций! Ты человек бывалый. Отпрыск одного из величайших римских родов. И уж конечно, вряд ли тебя смогли бы обвести вокруг пальца те шуты, которых мы лицезрели сегодня вечером. Можно быть откровенным с тобой?
Я тоже слегка подался вперед:
– Разумеется.
Любопытно, кому еще он предлагал подобный приватный разговор? Был ли им удостоен Вальгий, который более прочих пользовался его доверием?
Катилина откинулся назад, и я вслед за ним.
– Но скажи, чего не хватает в нашем плане? Какие недостатки бросились тебе в глаза? Хочу узнать, насколько ты проницателен.
Да, отличный прием – притвориться в сложном положении всеведущим, чтобы заставить своего собеседника раскрыть какие‑то подспудные обстоятельства и при этом не сказать ни слова. Я сам неоднократно прибегал к подобному приему.
– Видишь ли, Луций, подобные дела неосуществимы без покровительства высокопоставленного лица. Кто он? Кто стоит за тобой? Найдется не более десятка человек, которые могли бы сотрудничать с нами.
«Да, нечего сказать, подходящее словечко», – подумал про себя я, осмысливая свою фразу.
– Кто те, кто стоит за тобой? – повторил я.
Катилина самодовольно усмехнулся. У него был вид человека, уверенного в прочности своих позиций или, по крайней мере, желающего произвести такое впечатление.
– О, таких довольно много! Все они занимают высокое положение в обществе, но тем не менее весьма осторожны. Без осмотрительности невозможно достичь богатства и влиятельности.
Желая произвести на меня впечатление, он какое‑то время выдерживал многозначительное молчание.
– Один из них – Лукулл.
Я нарочито нахмурился:
– Но ведь он отошел от активной общественной жизни. Ему вполне хватает и славы, и денег. Зачем ему понадобилось влезать в подобную авантюру?
– Он терпеть не может Помпея. Ты скоро поймешь, что всех наших сторонников объединяет ненависть к Помпею. Видишь ли, все они опасаются, и, надо сказать, не без оснований, что тот вскоре может провозгласить себя правителем Рима.
А вот это уже весьма походило на правду. В самом деле, Помпей лишил многих достойных людей заслуженной ими славы. На протяжении всей своей карьеры он только и делал, что предоставлял другим полководцам возможность вести большую часть боевых действий. Когда же они подходили к концу, вынуждал Сенат передать командование ему. В результате лишь он и его ставленники получали лавры победителей. Фракция противников Помпея в Сенате вполне могла замыслить самое отчаянное и безнадежное предприятие, лишь бы не позволить своему врагу опередить их. Слишком свежи были в нашей памяти воспоминания, связанные с проскрипционными списками Суллы.
– Затрат на один пир Лукулла хватило бы, чтобы покрыть расходы на целую войну, – согласился я. – Ростовщики в Сенате и прочих собраниях безумно жаждут его крови.
– Кроме Лукулла нас поддерживают и другие влиятельные лица, – продолжал Катилина. – Например, Квинт Гортензий Гортал. Он лучший законник своего поколения, поэтому ему не составит труда убедить кого угодно в том, что все проделано в строгих рамках конституции. К тому же он патрон твоего отца и, так же как я, позаботится о твоей будущей карьере.
– Должен признать, что это звучит гораздо лучше, чем заверения Вальгия и Цетега. Кто еще?
– Не стоит презирать этих людей и делать насчет них поспешные выводы. Разве может полководец выиграть сражение в одиночку? Нет. Ему необходимо иметь преданных легионеров и наемников. А также опытных центурионов, чтобы осуществлять руководство на нижних уровнях. Вальгий вместе с другими бородатыми молодчиками устроят уличные беспорядки. Им нечего терять.
– И потому они не представляют большой ценности.
– Верно. И должен сказать, что для молодого человека это далеко не худшее начало карьерного роста. Действия и будоражащие кровь впечатления для него куда лучше, чем долгий и нудный труд ради завоевания голосов избирателей на народных собраниях. Ты согласен? Помнится, я сам исполнял подобную работу для Суллы.
– Я не думал об этом в таком аспекте.
– А хорошо бы научиться так думать, Деций, – назидательным тоном проговорил он. – Аристократические замашки хороши, когда тебя не интересует ничего, кроме власти. А когда тебе нужно что‑то организовать, приходится заботиться о связях с народом. В этом случае пригодятся и дураки, и неотесанная деревенщина.
– Что ж, постараюсь взять это на вооружение.
– Да, Деций, постарайся. Хотя Умбрен и попался на стяжательстве, зато сумел сослужить нам хорошую службу, склонив на нашу сторону галлов. Бестия будет для нас незаменим в роли трибуна. Когда я стану консулом, то, разумеется, проделаю то же, что в свое время осуществил Сулла: поставлю народных трибунов на место. Сущий позор – вообще предоставлять трибунам право накладывать вето.
– Не могу с этим не согласиться, – признал я.
Мне не терпелось вернуться к прежней теме нашего разговора.
– Ты говорил, что на нашей стороне есть кто‑то еще.
– Да, конечно. Претор Публий Корнелий Лентул Сура. А также Гай Юлий Цезарь.
– Цезарь? Я могу поверить, что он сам не прочь убить некоторых кредиторов. Кроме того, будучи Великим понтификом, он придаст нашему перевороту определенный вес. Но можно ли на него положиться?
Катилина пожал плечами:
– Думаю, что на него можно полагаться до тех пор, пока наши интересы совпадают. Большего влияния на народные собрания, чем Гай Юлий Цезарь, не имеет никто. И это при том, что он не представляет никакой ценности в качестве народного вождя: его военный опыт ничтожен для человека его лет, да и должность жреца запрещает взирать на человеческую кровь. Зато готов поспорить, что боги будут на нашей стороне, равно как и все знамения отныне будут благоприятствовать нам. Кроме того, поскольку Великий понтифик ведает календарем, в его власти увеличить срок действия консульских полномочий, сделав их гораздо длиннее положенных двенадцати месяцев.
– А, – произнес я, наконец сообразив, куда он клонит. – Тебе необходимо время, чтобы успеть осуществить все необходимые преобразования.
– В том числе надо создать все условия, чтобы на будущий год консулами стали двое моих людей. Может статься, что даже при всех манипуляциях Цезаря с календарем отведенного срока мне не хватит для завершения дела.
– Но ведь консулами будут твои люди. По поручению Сената они могут назначить диктатора.
– Я знал, что ты сразу схватишь суть дела, Деций, – просияв широкой улыбкой, произнес Катилина. – Да, эта должность будет наилучшей перспективой. За шесть месяцев на посту диктатора я реформирую государственное устройство Рима и предоставлю ему достойное правительство. В него войдут лучшие люди, среди которых будешь и ты. И все наши преобразования будут совершаться на законных основаниях, в полном соответствии с древней конституцией. Об этом позаботится Гортал.
Подлинного диктатора в Риме не было уже сто тридцать девять лет. Диктатура Суллы была неконституционной. Замысел Катилины о шести месяцах неограниченного империя, за которые ему не придется нести никакой ответственности по истечении срока полномочий, показался мне ужасающим. Между тем нет ничего удивительного в том, что некоторые граждане Рима скорее предпочли бы подобную вседозволенность со стороны Катилины, нежели правление Помпея. Это порождало главный вопрос.
– Луций, на словах все отлично. Несомненно, твой консулат и последующая диктатура будут для Рима спасением. А как же Помпей? Пусть даже мы изберем такое время года, когда передвижение для него будет затруднено. И все равно, когда он узнает о нашем перевороте, не пройдет и шести недель, как он со своей армией окажется на подступах к городу. Что тогда?
– Нам не потребуется много времени, чтобы поднять на борьбу армию: уволенных в запас ветеранов Суллы, да и не только их, хватает повсюду. Так что не тревожься на этот счет. Мы устроили тайники с оружием по всему полуострову. И даже, – он захихикал, – внутри самого храма Сатурна.
Я сделал изумленный вид, разинув рот и удивленно выпучив глаза:
– В храме Сатурна?
– Вот именно! Можно ли придумать лучшее место? Прямо посреди Форума. Это позволит моим людям, вооружившись, сразу захватить центр города и взять в свои руки сокровищницу. Наш крупнейший тайник находится в доме Цетега. Он обеспечит оружием тех, кому надлежит захватить городские ворота.
«Весьма полезные сведения», – отметил я про себя.
– О, в таком случае я могу быть спокоен. Впрочем, хотелось бы узнать вот еще что. Если строго придерживаться конституции, то консулов должно быть двое. Кто же станет твоим коллегой?
Усмехнувшись, Катилина похлопал меня по плечу:
– Позволь мне хотя бы что‑то сохранить от тебя в секрете, Деций! Но можешь быть уверен: мой выбор вполне тебя устроит. – При этих словах он встал с кресла и потянулся. – Кажется, мы слишком заговорились. В столь поздний час опасно бродить по улицам. Поэтому оставайся. У нас хватает комнат для гостей.
Я тоже поднялся со стула, намеренно изображая из себя калеку, хотя большого преувеличения в том не было, ибо мое онемевшее тело и впрямь едва мне повиновалось.
– Благодарю за приглашение. Возможно, мне потребуется не один день, чтобы оправиться от этого праздника.
Дружески похлопав меня по спине и пожелав спокойного сна, Катилина простился со мной. Раб проводил меня в гостевые покои, которые открывались прямо из перистиля. В комнате находились гигантских размеров кровать и мраморный стол, на котором стояла лампа с тремя фитилями. Ее основанием служила бронзовая статуэтка сатира, который, подобно прочим беззаботным мифическим существам, выставлял напоказ свою восставшую плоть.
Когда раб удалился, я сел на кровать и погрузился в размышления, хотя понимал, что на раздумья у меня было мало времени. Слишком многого не договаривал Катилина. К тому же было непонятно, чему из сказанного им можно верить. Наверняка некоторые из имен были названы исключительно для того, чтобы произвести на меня впечатление. К примеру, Гортал. Хотя я не обольщался относительно его честности, он был слишком умен, чтобы пуститься в такое безрассудство, как заговор. Надо сказать, что он сам был заговорщиком со стажем и потому всегда соблюдал предельную осторожность. Цезарь? Это была темная лошадка, которую никогда нельзя постичь умом. Причастность Лукулла к заговору вызывала большие сомнения, хотя ненависть к Помпею могла толкнуть его на весьма опрометчивый шаг.
Больше всего меня беспокоило то, что Катилина среди прочих участников заговора не упомянул Красса. Какая роль отводилась ему в этом деле? Я знал, что Крассу не давала покоя военная слава Помпея, а несметное богатство позволяло собрать и снарядить собственные легионы. К тому же Катилина получал от кого‑то немалые деньги, судя по щедрым подаркам своим сообщникам.
Ставка на ветеранов Суллы – сущая ерунда. Они семнадцать лет не брали в руки оружия. Им ни за что не устоять против легионеров Помпея, недавно вернувшихся из азиатских походов. Более серьезную военную силу представляли воины Красса, рассредоточенные по всему Италийскому полуострову. Кроме того, при необходимости он мог купить в Галлии или Африке целую армию наемников. Но был ли Красс настолько глуп, чтобы связаться с Катилиной?
Закрывавший мои покои полог зашелестел, внезапно оборвав цепь моих размышлений. Кровь отлила от моей головы вниз, в область, в данный момент для меня наиболее важную. Я пытался что‑то сказать, но был не в силах извлечь из себя ни единого звука. За занавесом стояла Аврелия, облаченная в шелк огненно‑красного цвета. Ее шею обвивало жемчужное ожерелье, но я не мог с уверенностью сказать, что это та самая жемчужная нить, которая была на ней в день нашей первой встречи, ибо ныне имел возможность лицезреть лишь ту его часть, что не была скрыта под одеянием.
– А тебе, Деций, к лицу эти повязки. Ты сейчас весьма походишь на воина, вернувшегося с войны.
Она протянула ко мне руки, и мы обнялись.
– Во время сегодняшнего состязания я больше всего опасался, что в результате не смогу провести с тобой эту ночь.
– Знала, что ты придешь. Разве я не говорила тебе, что ты станешь героем?
Она прильнула ко мне всем телом, ее губы тотчас нашли мои, и наши языки слились в сладострастном танце. Хотя я ставил под большое сомнение свой героизм, но в тот миг обнаружил в себе нечто общее с тем бронзовым сатиром, что стоял на столе.
Наш поцелуй на мгновение прервался, и я руками, которые внезапно стали неловкими, стал шарить по застежкам на плечах Аврелии. Она злорадно усмехнулась, не делая ни малейших попыток мне помочь, лишь пробежала руками по моему телу и, обнаружив знак мужского достоинства, выдававший всю силу моего возбуждения, широко улыбнулась. Наконец стола соскользнула вниз столь характерным для чистого шелка чувственным образом. Однако вскоре его движение приостановилось: достигнув пышных возвышенностей груди, он не сразу преодолел это препятствие. Задержавшись на миг на затвердевших сосках, он двинулся дальше, миновав выпуклость живота, округлость бедер, и соскользнул по икрам к ее ногам. На мгновение Аврелия отпрянула назад, давая возможность полюбоваться собой.
Мне неоднократно случалось видеть статуэтки прислужниц богов, так называемых якши. Эти вещицы привозили к нам моряки из Индии. У фигурок были огромные полусферы грудей, нисколько не провисавших, в отличие от смертной плоти. А талии этих красоток были так стройны, что их можно было обхватить двумя ладонями. Идеально круглые бедра и ягодицы и сравнимая разве что с газелью грация неестественно преувеличивали их женственность. В своей чувственной красоте они превосходили даже прислужниц Венеры. Я всегда считал, что в жизни подобных красавиц не существует, пока воочию не узрел живое воплощение одной из них.
Свет лампы играл на коже оттенка светлого янтаря, не касаясь лишь нежных коричневых сосков, которые украшали ее груди лучше любых драгоценностей. Следуя бытующей среди женщин благородного происхождения моде, она выщипывала волоски на теле и разглаживала кожу пемзой, и я невольно проникся завистью к служанке, помогавшей ей в этом занятии. Слегка выпуклый живот ниже впадинки пупка скрывался в зарослях холмика, разделенного в своей нижней части вертикальной расселиной, которой греческие скульпторы всегда стыдливо пренебрегали, меж тем как индийские и этрусские мастера находили в ней источник восхищения.
Опустившись на кровать, я привлек Аврелию к себе и обнял ее невообразимо тонкую талию. Потом коснулся языком пупка, вкусив мускусный запах ее тела и ощутив, как дрожь пробегает по ее позвоночнику. Ее руки, только что нежно ласкавшие мой затылок, стали срывать с меня одежду. Я встал, чтобы стащить с себя тунику, и она отступила, безучастно взирая на меня со стороны. Жемчуг остался ее единственным облачением: восхитительной красоты нить, спускаясь между грудей, троекратно обвивала талию, придавая ее наготе необычайную соблазнительность.
Когда набедренная повязка наконец упала к моим ногам, она начала сладострастно целовать меня. Вдруг ее брови нахмурились.
– Деций, ты пострадал гораздо сильней, чем я себе представляла! Как тебе удается терпеть такую боль?
Мое тело было сплошь покрыто синяками и порезами, хотя самые серьезные раны были забинтованы. Невозможно было скрыть лишь след от кнута, разделявший мою спину по диагонали.
– Боль – самое незначительное из моих нынешних ощущений.
– И все же нужно оградить тебя от излишних страданий, – сказала она. – Предоставь это мне.
Мы медленно опустились на широкую кровать. С величайшей осторожностью Аврелия помогла мне расположиться, словно окутав меня своей роскошной плотью, почти не касаясь моих многочисленных ран, чтобы не причинить мне боли. Ее руки ласкали меня с такой сноровкой, какая присуща разве что рукам художника. Когда мы оба ощутили, что близка вершина страсти, она слегка отвела мои плечи назад, прижав их к подушкам, и легким, как облачко, движением опустилась на меня сверху, исторгнув низкий крик, точно вырвавшийся из груди менады. Ритм ее движений становился все чаще и чаще: она скакала на мне подобно тому, как я утром мчался на Октябрьской лошади.

ГЛАВА 9

– Асклепиод, ты должен позволить мне тебя убить, – произнес я.
Врачеватель сидел за письменным столом и работал над одним из своих многочисленных медицинских трудов, черновые наброски которых он никогда не доверял писцам.
– Пожалуй, это случай особый. Даже для твоего лекаря. Поэтому растолкуй, что все это значит.
– Это только на время.
– Временная смерть, говоришь? Относительно частое явление в мифологии и весьма редкое в жизни земной.
Он отложил в сторону тростниковое перо и, нахмурившись, взглянул на меня.
– Так что же ты предлагаешь?
Мы находились на острове в храме Эскулапа. В задней его части располагались жилые помещения, библиотеки и кабинеты священнослужителей и врачевателей, а также лекционные залы и сады для выращивания лечебных растений.
– Я должен убить тебя не по‑настоящему. Мы просто инсценируем твою смерть. Всего на несколько дней.
– Послушай, Деций, – мягким тоном начал Асклепиод. – Я сейчас тебе кое‑что скажу, но ты только не пугайся. Зачастую такие ранения, как у тебя, вызывают расстройство сознания.
– Нет у меня никакого расстройства сознания. И чувствую я себя отлично. Если меня что и мучает, то страдания совсем другого рода.
– Тогда настало время все объяснить. Однако прежде я хотел бы взглянуть на твои раны и перебинтовать их. Раздевайся. Мои помощники снимут с тебя повязки.
Я повиновался, и Асклепиод стал меня осматривать. Он делал это так тщательно, что со стороны можно было подумать, будто он разглядывает меня как свою будущую покупку.
– У тебя все хорошо, – заключил он, завершив обследование.
Раб принялся меня бинтовать.
– Раны чистые. Без признаков заражения. Кожа и мышцы в здоровом состоянии. Правда, на них есть некоторые следы любовных утех. Это говорит о том, что свой трудный день ты завершил в постели с женщиной. Причем, судя по всему, порезвился с большим усердием.
– Да, это был самый длинный день в моей жизни, – опускаясь на стул, сказал я, уже облаченный в одежды. – Начался он со скачек. Потом было сражение. А закончился в постели с самой красивой женщиной Рима. Но между этими событиями я успел побывать в обществе злоумышленников, которые затеяли убийство, предательство и поджог.
Глаза Асклепиода заблестели.
– Преступная деятельность! Наконец ты дошел до самого интересного. Давай выкладывай.
Он был из той породы людей, которые расцветали от удовольствия, когда речь заходила о каком‑нибудь преступлении.
Я поведал ему почти все, что знал, поделился даже своими подозрениями, ибо счел неразумным что‑либо утаивать от своего врача. Асклепиод кивал и усмехался всякий раз, когда слышал какое‑нибудь ужасное откровение. Впрочем, в том не было ничего удивительного: ведь он был грек.
– Да, новости, прямо скажем, потрясающие! – воскликнул он, выслушав мой рассказ. – Не могу передать, как мне наскучило заниматься лечением здешних больных. Теперь, по крайней мере, у меня появилась возможность проявить некую изобретательность. Что бы нам с тобой предпринять? Дай‑ка подумать. Может, сбросить меня с Тарпейской скалы? Пусть найдут мое разбитое тело в крови и ушибах. Нет, – ответил он сам себе. – При таких падениях осколки костей прорываются сквозь кожу. Для меня будет трудно это воспроизвести. Думаю, будет лучше меня задушить. Раскрасим лицо, из синих губ будет торчать распухший восковой язык. Изобразим так правдоподобно, что комар носа не подточит.
– Меня все знают как человека прямолинейного, – произнеся. – Человека, которому свойственна обыкновенная римская драчливость. Мои приятели‑заговорщики ждут от меня традиционных действий. Чтобы не обмануть их ожиданий, я должен проткнуть свою жертву ножом или перерезать ей горло.
– Что ж, придется состряпать убедительные рваные раны и принять облик самого правдоподобного трупа. Когда меня надлежит убить? Завтра утром?
– Это было бы лучше всего. Ты уверен, что сможешь сыграть эту роль?
– Уверяю, никто ничего не заподозрит. Мой талант вкупе с римским страхом прикасаться к мертвым телам создадут совершенную иллюзию убийства. Мой патрон, Статилий Тавр, сейчас в Капуе, поэтому похороны будут отложены на несколько дней, пока за ним не съездят мои помощники. – Он с удовлетворением огляделся вокруг. – Несколько дней буду скрываться здесь. Это станет для меня сущим отдохновением. Смогу целиком предаться писанине. Моя прислуга весьма осмотрительна. А ты уверен, что наше предприятие не противозаконно? – с некоторым волнением в голосе осведомился Асклепиод.
– Санкционировано самим претором Метеллом. В ближайшее время хочу посетить консула Цицерона и оповестить его о том, что мне удалось разузнать.
– Я бы на твоем месте не откладывал этот визит, – посоветовал Асклепиод. – Пока ты будешь медлить, заговорщики могут отправить его на тот свет.
Предостережение Асклепиода показалось мне весьма разумным. Я встал.
– Мне пора. Буду ждать вестей о твоей смерти.
– Только постарайся не слишком горевать.
Пока я шел к храму Сатурна, никто ни разу не обратил на мою персону внимания. Что ни говори, популярность – вещь преходящая. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, ибо такова природа всякой славы. Я провел еще один ужасно скучный, хотя и достаточно спокойный день среди сокровищ империи, потом посетил бани и стал размышлять о том, что следует предпринять дальше. В конце концов решил тем же вечером нанести визит Цицерону.
Когда я выходил из бань на улицу, встретил отца в компании своих закадычных друзей. Поприветствовав их, принял поздравления с победой на празднике, после чего отозвал отца в сторону для приватной беседы. Мы уединились в одной из ниш в стене у подножия статуи Беллоны.
– Чего тебе надо? Говори, да покороче, – произнес отец в свойственной ему манере общаться со мной, которая всегда являла собой саму любезность.
– Как поживает Гортал? – поинтересовался я.
– Ему весьма по душе пребывать вне дел. Но полагаю, он будет не прочь побороться за должность цензора. Впрочем, Горталу доподлинно известно, что соперников у него почти нет. Очевидно, он ждет, когда к нему в загородный дом явится половина Сената и начнет умолять его вернуться к публичной деятельности ради спасения Римской республики.
Я сообщил отцу все, что сказал мне Красс. Он кивнул в ответ, явно удовлетворенный услышанным.
– Всегда знал, что породниться с Крассом – дело мудрое. Хорошо, если моя племянница Цецилия поторопится подарить Марку внука. Человек он неплохой, если не считать его непристойной одержимости в накоплении денег.
От большинства современников Марка Красса отличала невероятная способность приобретать деньги, равно как необычайная честность по отношению к ним. Считалось, что всякая связанная с деньгами деятельность недостойна людей благородного происхождения. Впрочем, это не мешало им самым бесстыдным образом расхищать провинции, а чтобы не нарушать древней традиции, поручать вести учет награбленного добра вольноотпущенникам.
– А в последнее время никто не посещал Гортала? Я имею в виду тех визитеров, которых ты знаешь?
Это был ужасно глупый вопрос, но я не сумел придать ему более благообразную форму. Отец с Горталом были большими друзьями, и моему родителю, очевидно, было известно, не пытался ли кто‑нибудь из людей Катилины сблизиться со старым мошенником.
– Что? Хочешь знать, не принимает ли он визитеров? – Отец вперил в меня такой уничтожающий взгляд, что я тотчас понял свою оплошность. – Ты знаешь, у какого сорта людей не бывает посетителей? Квинт Гортензий Гортал – один из самых выдающихся людей своего поколения. Разумеется, у него бывают гости. Лучше скажи, к чему ты клонишь?
Решив сменить тему, я спросил о том, что тревожило лично меня, хотя прежде вовсе не собирался этого делать.
– Отец, скажи. Моя мама с Орестиллой были близкими подругами?
Столь неожиданный поворот разговора насторожил отца. Однако долгая судебная практика выработала в нем способность быстро соображать.
– Ты имеешь в виду жену Сергия Катилины? Первый раз об этом слышу. Должно быть, они знали друг друга, посещали ритуалы богини Бона Деа. Все сенаторские жены знают друг друга. Но я никогда не слыхал, чтобы Сервила была особенно близка с Орестиллой, как, например, с Антонией Младшей или Гортензией. Кстати, Орестилла – женщина скандальной репутации. А почему ты спрашиваешь? Куда ты опять ввязался, юный распутник?
– В свое время все узнаешь, отец. Я сейчас веду очень деликатное расследование чрезвычайной государственной важности.
Мои слова не произвели на него ни малейшего впечатления. Более того, казалось, он весьма разочарован.
– Буду приятно удивлен, если узнаю, что ты вообще чем‑то занимаешься. Есть ли у тебя еще какой‑нибудь повод отнимать у меня драгоценное время?
Больше вопросов у меня к нему не было, и он ушел. Ему никогда не приходило в голову поинтересоваться моим самочувствием: ведь у меня было множество ран. Очевидно, он считал, что бинты я носил из‑за своей изнеженности. Согласно суровой древнеримской традиции мне надлежало обнажить свои раны, чтобы кровь стекала прямо на дорогу.
Было еще довольно рано, и мне не хотелось преждевременно появляться в доме Цицерона. Когда я спускался по лестнице, ведущей в публичные бани, мой взгляд остановился на одном из памятников, которые в последнее время появлялись в Риме как грибы после дождя. Тот, о котором идет речь, Красс возвел самому себе в память победы над Спартаком. Красс считал, что скромность хороша только для тех людей, у которых есть на то основательная причина. Памятники, построенные по этому случаю, римляне находили чрезвычайно безвкусными. Они любили празднования в ознаменование побед над иноземцами, что же касается восстания рабов, то оно было благополучно забыто. Истинным памятником этому событию стали шесть тысяч крестов, которые Красс воздвиг вдоль Аппиевой дороги между Римом и Капуей, в которой начался этот бунт. Проезжающие по ней римляне и жители других городов были вынуждены в течение многих дней взирать на жертв массовой казни. Дольше прочих оставался в живых один могучий галл, который, прежде чем отправиться к праотцам, провисел на кресте восемь дней.
Размышляя о Крассе в связи с Катилиной и его глупым заговором, я увидел памятник в несколько ином свете. Красс напоминал римлянам о том, что спас их от самой большой опасности, чего никто из них не мог вслух признать. Возможно, старый Митридат нагонял на нас немалый страх, однако он не жил с нами в одном доме и, следовательно, не имел возможности во сне перерезать нам глотки, если бы ему этого захотелось.
Подобно прочим выдающимся деятелям своего времени, Красс разбогател благодаря проскрипциям Суллы. Он охотился за людьми, имена которых тиран поместил в свои списки, и сколотил большое состояние благодаря этим убийствам, ибо собственность его жертв переходила к нему в качестве награды. Еще до появления проскрипционных списков, в конце гражданской войны между сторонниками Мария и Суллы, именно Красс возглавлял армию Суллы, разбившую восставших самнитов возле Коллинских ворот. Это сражение, на которое римляне взирали с вершины стены, было похоже на цирковое представление, преподнесенное им в назидательных целях. Бой выиграл Красс, а вся слава досталась Сулле. Десять лет спустя Красс одержал победу над Спартаком, но на этот раз все почести присвоил Помпей.
Слава нужна была Крассу как воздух. Он занимал высшие государственные должности и, казалось, обладал половиной имеющихся в мире богатств, но никогда не имел одного – народного признания своих заслуг. Уж не вздумал ли он с помощью государственного переворота завоевать Рим, пока до него не добрался Помпей? Если так, значит, Красс, подобно престарелому Марию, окончательно тронулся умом. Впрочем, лично я в это не верил. Возможно, он затеял какую‑то более тонкую игру, скрытую как от Катилины, так и от меня.
Я постоянно принуждал себя думать о Крассе, лишь бы избавиться от мыслей об Аврелии. Возможно, она была приманкой или неким звеном, связывавшим меня с Катилиной и его замыслом. Если так, то надо отдать ему должное: он разглядел во мне подобную слабость с удивительной прозорливостью. Девушка ослепила меня, смутив мой разум и чувства, как никто другой, за исключением разве что Клодии. Неужели моя слабость к женскому полу написана у меня на лбу?
Помнится, когда‑то Асклепиод сказал мне: «Юноши легко поддаются половому влечению. Ты один из немногих известных мне людей, которые достаточно умны, чтобы понять, когда это с ними происходит, и все же слишком восприимчивы к прелестям женщин и поэтому неспособны бороться с тягой к ним».
Возможно, именно Клодия рассказала Катилине, что проще всего обеспечить мое участие в заговоре, дав почуять красивую женщину моему аристократическому нюху. Дескать, это сделает меня податливей глины, ибо мои половые органы неподвластны мозгу. Так или иначе, но я испытывал неодолимое влечение к Аврелии и чувствовал, что никогда не смогу ею насытиться.
Цицерон жил в небольшом, расположенном по соседству с Форумом, со вкусом выстроенном доме, который он приобрел из‑за его близости к зданию правительства. У него были и другие дома, как в городе, так и в его окрестностях, но осенью и зимой он обычно обитал здесь. Многие римляне имели обыкновение ложиться спать с наступлением темноты, однако Цицерон всегда работал до поздней ночи. Открывший дверь привратник осведомился о цели моего визита.
– Квестор Метелл, – тихо произнес я. – Явился к консулу по весьма срочному делу.
Он в свою очередь что‑то шепнул мальчику‑рабу, и тот вмиг исчез в глубине дома. Спустя несколько минут появился Тирон, секретарь и близкий соратник Цицерона, столь для него незаменимый, что по известности почти не уступал самому хозяину.
– Пожалуйста, следуй за мной, квестор, – произнес он. – У господина сейчас другой посетитель, но он хочет непременно тебя принять, поэтому спустится, как только освободится.
Он провел меня в комнату, смежную с атрием, где на столе уже стояло вино и легкие закуски. Тесно связанный с юриспруденцией и ныне занимающий должность консула Цицерон привык к поздним визитерам, избегавшим появляться у него в дневное время.
– Благодарю тебя, Тирон, – сказал я. – Надеюсь, ты сообщишь консулу, что мое дело касается безопасности государства. Будь моя причина менее серьезна, я бы не дерзнул явиться к нему в столь поздний час, не сообщив предварительно о своем приходе.
– Ему об этом хорошо известно, господин. Он скоро освободится. А пока его нет, будь любезен, угощайся. Это тебя взбодрит.
Я последовал его совету. Старое мягкое сетинианское вино оказалось очень вкусным и было мне явно не по карману. Преисполненный нервозности и растерянности, я забыл в тот день пообедать, поэтому с большим аппетитом набросился на предложенные угощения. Они состояли, помимо вареных перепелиных яиц, из пирожков со свининой и прочих выпечных изделий с начинкой из меда и орехов. Не успел я доесть один из них, как в комнате появился Цицерон. Я был смущен, ибо он вошел как раз тогда, когда я слизывал с пальцев мед. Вскочив, я стал извиняться за причиненное беспокойство, но он, махнув рукой, велел мне сесть на место. Сам же расположился напротив меня и приготовился к беседе, не обращая никакого внимания на расставленные на столе закуски.
– Людей всегда приводят ко мне дела государственной важности, Деций Цецилий. В прошлом ты доказал свою преданность, когда безопасность государства была под угрозой. Будь любезен, поведай, что тебе удалось обнаружить сейчас.
Я начал рассказывать. Сначала об убийствах и о том, что их жертвами оказались ростовщики. О том, что Милон посоветовал мне внедриться в общество людей, недовольных своей судьбой, которыми кишел Рим. Когда я впервые упомянул имя Катилины, лицо Цицерона исказилось гримасой отвращения. Опустил я в своем рассказе только все то, что было связано с Аврелией. В конце концов, каждый человек имеет право на личные секреты.
– Луций Сергий Катилина! – казалось, это имя Цицерон не выговорил, а сплюнул. – Так вот до чего он дошел! Хочет вернуть те жуткие дни, когда на каждой улице римляне убивали друг друга. Я всегда знал его как злокозненного человека, а ныне убедился в том, что он вовсе спятил.
Цицерон через силу улыбнулся.
– Ты вел себя очень благоразумно и осмотрительно, Деций. Не знаю ни одного человека, у которого голова работала бы так хорошо, как у тебя. Ты тщательно исследовал все улики и сопоставил все имеющиеся в наличии ужасающие факты. После чего создал – как бы это лучше выразиться? – модель возможного развития событий. Тебе бы впору стать философом.
– Приятно слышать. Сочту твои слова за комплимент, консул, – ответил я. – Правда, меня поставил в тупик разговор с ростовщиком Гаем Рабирием. На приеме у египетского посла он меня заверил, что смерть заимодавца не отменяет долг. Но когда я обнаружил, что все убийства были тщательно продуманы, вещи стали обретать новый смысл.
– Но всадник Децим Флавий, лидер «красной» партии, не был ростовщиком и, казалось, не имел никакого отношения к заговорщикам. Как ты объяснишь его смерть?
– У меня на этот счет есть одна теория, консул. Но мне не хватает доказательств.
На самом деле я был почти уверен в причине смерти Флавия, но у меня было опасное предчувствие, что с этим была как‑то связана Аврелия. Мне же не хотелось впутывать ее в эту историю: я все еще надеялся найти доказательства ее невиновности.
– И ты вознамерился разрешить эту шараду, убив своего врачевателя? – Он рассмеялся, что было весьма не свойственно Цицерону. – Это самая безрассудная вещь, о которой мне доводилось слышать. Впрочем, когда имеешь дело с одержимыми, боюсь, иначе действовать нельзя. Приходится прибегать к безумным методам.
– Что же касается Красса… – продолжала, но Цицерон меня прервал:
– Это всего лишь домыслы, Деций. У тебя есть неопровержимые доказательства козней Катилины и его приспешников. Но совершенно ничего нет об участии Красса в этом заговоре.
– Но у них не было бы ни малейшего шанса на успех, не имей они больших денег и надежной армии, – резонно заметил я.
– Деций, эти люди сумасшедшие. Они достаточно безрассудны, чтобы думать, будто выйдут сухими из воды, – продолжал настаивать на своем Цицерон. – Их головы забиты фантазиями. Они совершенно оторваны от реальности. Такие, как они, убеждены, что заслуживают высокой должности в силу неких врожденных способностей, очевидных лишь для них самих. Они не желают признавать, что путь к высоким почестям лежит через образование, тяжелый воинский труд и долгую самоотверженную службу. Они надеются посредством своих безрассудных действий обрести все это сразу в течение нескольких дней. Полагают, что всего этого можно добиться, всего лишь рискуя своими презренными жизнями. – Он потряс головой. – Нет, Деций. У Красса сейчас есть все. Зачем ему связываться с такими людьми?
– Хотя ты не сказал ничего такого, о чем прежде не думал бы я, боюсь, насчет Красса ты заблуждаешься.
– Тогда предоставь мне доказательства. Желательно в письменной форме. Я назавтра же выступлю перед Сенатом с обвинением против Красса и потребую отправить его в ссылку. Но для этого одних твоих подозрений мне недостаточно.
Я не смог ему возразить. Цицерон откинулся на спинку стула и более спокойным тоном произнес:
– Продолжай расследование, Деций. Ты уже сослужил нам неоценимую службу. Я должен знать все, что ты сумеешь выяснить об этом заговоре. Теперь, когда известно, где находятся два их крупнейших тайных склада оружия, можно сказать, что мы укрепили свои силы на добрую половину легиона.
– Но еще не известно, когда они собираются совершить свою вылазку, – возразил я.
– У нас есть в запасе немного времени. Давай‑ка выясним всех участников поименно, прежде чем я вынесу это на обсуждение Сената. Тем временем переговорю с претором Метеллом, чтобы он утвердил твои законные полномочия в этом деле.
– Кстати, о преторах. Не считаешь ли ты вероятным, что претор Лентул Сура в самом деле замешан в заговоре?
Цицерон на минуту задумался.
– Лентул Сура – человек низкий. Мало кого цензоры исключают из Сената на следующий год после избрания консулом. Мне кажется, такой человек – первый кандидат на роль заговорщика, однако я не поверю в это, пока не увижу доказательств.
Только теперь я кое‑что вспомнил. Именно Красс во время своего неудачного пребывания в должности цензора восстановил Лентула в правах члена Сената, что позволило тому на следующий год избраться претором. Выходит, Сура был обязан Крассу. Но об этом я ничего Цицерону не сказал.
– Ты прав, что скептически отнесся к именам, которые назвал Катилина. Гортал с Лукуллом превратились в ленивых садовников – до всей этой чепухи им теперь нет дела. Если бы они и им подобные оставались в Риме и чаще оказывали помощь Сенату, вместо того чтобы заниматься рыбоводством, у нас бы не было столько неприятностей от таких бездарных личностей, как Катилина.
Рыбные пруды были предметом непомерной гордости Гортала и Лукулла, которые выращивали в них экзотические виды рыб, приучая их к обитанию на Италийском полуострове. Цицерон считал эти занятия проявлением легкомыслия, о чем неоднократно заявлял в выступлениях перед Сенатом.
– Но у тебя в свое время были трения с Горталом и Лукуллом, – напомнил я.
– Мои персональные симпатии и антипатии не имеют к делу никакого отношения, – фыркнул Цицерон. – Они оба чрезвычайно деятельные люди и обязаны быть в Сенате, чтобы служить государству, а не строить из себя старичков, развлекающихся со своими рыбками.
– А как насчет Юлия Цезаря?
– Вот его участие в заговоре как раз наиболее вероятно, даже несмотря на избрание его Великим понтификом. Кстати, я отродясь не видел кампании, проведенной со столь бесстыдным подкупом. Да, он вполне мог быть вовлечен в эти интриги. Но снова повторю: для того чтобы это утверждать, нужны доказательства.
– Прошу прощения, консул, но мне кажется, что мои откровения не только не потрясли, но даже не удивили тебя. Меж тем мне казалось, они чрезвычайно драматичны.
Я был крайне разочарован, узнав, что он не собирается созывать внеочередное заседание Сената, чтобы обвинить предателей в измене.
Цицерон вновь холодно улыбнулся.
– Об интригах Катилины мне стало известно уже более двух лет назад. В этом нет ничего удивительного. Человек не может достичь моего положения, не имея достаточного количества осведомителей. Ты первый, кто изложил мне положение дел в подробностях, исходящих от самого Катилины. Между тем мой второй источник тоже весьма неплох.
– Кто это? Или ты не можешь сказать? – я был до крайности изумлен и удручен услышанным.
– Нет, почему же. Уверен, ты моих осведомителей не выдашь. Среди них, например, Фульвия.
– Фульвия!
Я совершенно позабыл о том, что среди важных и напыщенных мужчин‑заговорщиков были и женщины. Кроме, конечно, Аврелии.
– Да, Фульвия. Этот кретин Курий влюблен в нее до безумия. Когда он не угрожает расправиться с ней во время очередного припадка ревности, ей удается у него кое‑что выведать. Так мне дважды стало известно о замыслах Катилины убить меня. Фульвия – бесстыдная женщина неистового нрава, но она не станет участвовать в убийстве. Вот она и предупредила меня, когда мне угрожала опасность. Фульвия рассказала мне кое‑что о последнем плане Катилины в надежде, что я избавлю от наказания Курия, когда заговор рухнет, что неизбежно должно случиться.
– И ты в самом деле намерен его пощадить?
Он пожал плечами.
– Это не в моей компетенции. Выносить решение должен Сенат.
В то время я был так сильно возбужден, что не заметил, как Цицерон сказал «Сенат» вместо того, чтобы сказать «суд». Подобная оговорка могла навлечь множество бед в грядущие дни.
– Консул! Хотя заговор обречен на провал, все равно остается опасность кровавого разбоя? Ибо таковой может учинить даже небольшая кучка разъяренных людей. А в таком многонаселенном городе, как Рим, он может превратиться в настоящее бедствие. Я уже не говорю о том, что у заговорщиков есть сторонники за пределами города.
– Что верно, то верно. Поэтому прошу тебя как можно скорее навестить своего родственника Метелла Кретика. Пусть приведет свою армию в состояние боевой готовности. Сможешь это сделать, не вызывая ни у кого подозрений?
Бедняга Кретик до сих пор стоял за городской стеной в ожидании разрешения отпраздновать Триумф.
– На будущей неделе род Цецилиев проводит свою ежегодную религиозную церемонию. Поскольку Кретику не дозволено появляться в городе, то на этот раз она будет проходить у него на вилле на холме Джаникулум. Тогда я и поговорю с ним с глазу на глаз.
– Вот и отлично. Расскажи ему о готовящемся государственном перевороте, но не вдавайся в подробности. Пусть он ждет моих распоряжений и подготовит своих воинов, которые наверняка разбрелись повсюду, заждавшись Триумфа. Я попрошу Тирона передать такое же послание Марцию Рексу. Вместе они смогут за короткий срок мобилизовать полноценный легион.
– А где ныне находится твой коллега по консулату?
– Гибрида жаждет поскорее убраться в Македонию. Скажу ему, чтобы он собрал своих людей, но не двигался дальше Пицена. Не бойся, Деций. Мы постараемся быстро справиться с этим неприятным делом.
Хотел бы и я быть так оптимистично настроен. Пугало то, что безумный план Катилины мог иметь далеко идущие последствия, которые не предвидел Цицерон.
– Но как же быть с Галлией, консул? Римские власти и живущие там граждане тоже должны быть наготове! Мы не слишком крепко держим Галлию в узде и можем выпустить ее из рук, если начнется всеобщий мятеж.
– Знаю. – На сей раз улыбка Цицерона стала совсем ледяной. – Фульвия не единственный мой осведомитель, Деций. Я хочу, чтобы ты повидался еще с одним человеком.
Я был заинтригован. Цицерон позвал раба и приказал привести к нам другого гостя. Спустя несколько минут в комнату вошел высокий мужчина с лицом наглеца, которое было мне знакомо.
– Квестор Деций Цецилий Метелл, – официальным тоном начал Цицерон, – желает засвидетельствовать свое почтение патрицию Рима и Галлии Квинту Фабию Санге.
– Мы однажды встречались, – сказал я. – В цирке. Несколько дней назад.
– Тогда ты знаешь, что Фабий Санга является патроном аллоброгов?
– Да, – ответил я, после чего, обращаясь к Фабию, добавил: – Я говорил с твоим возницей в тот же день. Пареньком по имени Думнорикс.
– Амнорикс, – поправил меня Санга.
– Ну да, Амнорикс. Он выступал на скачках под именем Полидокс. От него я узнал, что ты являешься патроном его племени. А потом вспомнил, что твое семейное имя – Аллоброгик.
– Несколько дней назад Фабий принес мне тревожные вести, – сказал Цицерон. – Сегодня он проходил мимо и решил наведаться ко мне, чтобы поведать о положении дел в настоящее время.
– Мерзавец Умбрен сошелся с посланниками аллоброгов недавно, – начал Фабий. – Хотя он является представителем отвратительной породы публиканов, зато всегда стоит на стороне справедливых требований галльских племен. Знает все чаяния аллоброгов, их жалобы и претензии, с которыми они прибыли в Рим. Именно такого рода люди и представляют интерес для сообщников Катилины. Умбрен нашел их на Форуме и пригласил в дом Децима Брута, которого тогда в городе не было. Поэтому принимать их пришлось Семпронии. Умбрен рассчитывал, что роскошь одного из великолепнейших домов Рима произведет на них впечатление, но обманулся в своих ожиданиях.
– Он утверждал, что получил с их стороны полную поддержку, – сказал я.
Сплетя пальцы, Фабий слегка подался вперед.
– Позволь мне кое‑что поведать тебе о галлах. Подобно прочим кельтам, – он употребил греческое название этой этнической группы, – они легко приходят в возбуждение и имеют склонность к хвастовству. Но они отнюдь не комедианты, которых мы привыкли видеть в театре. Никогда нельзя принимать за истину их первый эмоциональный порыв. Если дать им время на раздумье, они обычно проявляют такую же рассудочность и хладнокровие, как все цивилизованные люди. Едва Умбрен изобразил напускное сочувствие к их положению, как они тотчас пустились изливать ему свои горести, жаловаться на свое тяжкое житье. Когда же он сказал им, что настоящие мужчины всегда борются за свою свободу, не желая отказываться от своих прав, они разразились криками. Стали уверять, что с радостью последуют за любым человеком, который пообещает им восстановить былые вольности. Тогда Умбрен и рассказал им о Катилине, после чего они заявили о своей преданности ему.
Фабий взял со стола чашу и пригубил ее.
– Разумеется, – продолжал он, – это была обыкновенная галльская болтовня. Но Умбрен поймал их на слове. Потом они поняли, что слишком поторопились, не обдумав толком подобное решение, и испугались, что попали в какую‑то серьезную переделку. Когда я приехал в Рим, они, не долго думая, явились ко мне и, выложив все начистоту, спросили, что им делать. Поэтому я пришел поговорить с консулом.
– И я посоветовал ему, чтобы галлы продолжали вести ту же игру. Нужно было выяснить имена заговорщиков. Аллоброги сказали Умбрену, что хотели бы знать, кто из важных людей за ним стоит. Но это был неправильный ход, ибо им стали называть ложные имена исключительно ради того, чтобы произвести впечатление. То же было в случае с тобой. Среди тех, кого назвали галлам, был твой отец.
Я чуть было не поперхнулся вином.
– Мой отец? Да уж! Только варвары способны поверить такой чепухе.
– А использовали его имя исключительно потому, что оно было хорошо известно галлам, – пояснил Фабий. – Твой отец некогда был у них наместником. А проконсул в варварских странах – первый человек после бога.
– Через Фабия я велел им вести себя следующим образом, – продолжал Цицерон. – Их родственники в Галлии не должны оказывать поддержку восставшим до тех пор, пока не получат от них документа, гарантирующего им вознаграждение в случае успешного исхода мятежа. Причем он должен иметь заверенные печатями подписи людей, возглавляющих заговор.
Меня это ошеломило.
– Но не до такой же степени они глупы! – возразил было я. – Хотя заговорщики живут в мире своих фантазий, даже самые неопытные из них знают, что никогда и нигде нельзя писать свое имя.
– Тем не менее они пообещали такой документ предъявить, – сказал Цицерон. – В некотором смысле это разумно. Они чувствуют, что для успеха дела им нужна поддержка галлов. Им также известно, что в случае провала им всем грозит смерть. Такие идиоты, как они, никогда не считают себя заговорщиками, а мнят себя патриотами – людьми, которые призваны восстановить Республику в ее подлинном и законном виде.
– К тому времени, когда этот документ попадет в руки галлов, – вставил Фабий, – военные действия на Италийском полуострове уже начнутся. Какой прок тогда будет от этого клочка бумаги? Письмо доставят только через несколько дней.
И вдруг мне пришла в голову ужасная мысль.
– Полагаю, они потребуют, чтобы я его подписал.
– Ну и что? – сказал Цицерон. – Я засвидетельствую, что ты выполнял мои указания.
– Прошу прощения, консул, но, если они начнут действовать раньше, чем мы думаем, твое убийство послужит сигналом к началу войны.
– Понимаю. Что же, тогда за тебя также может поручиться Целер, если он останется в живых. Или, скажем, Фабий. Во избежание дурных последствий, чем раньше ты переговоришь с Кретиком, тем лучше. А теперь прошу меня простить: я должен вас покинуть. Очень много дел. Пожалуйста, свяжитесь со мной, как только появятся важные улики. Когда у меня в руках будет документ с именами лидеров заговора, я предъявлю Катилине обвинение в Сенате и мы подавим этот бунт, прежде чем он успеет начаться.
Мы простились с консулом, и Тирон проводил нас до двери. Когда вышли на улицу, я сказал Фабию:
– Был бы не прочь с тобой немного потолковать, Квинт Фабий. Если это возможно.
– Я тоже. Давай пойдем на Форум. Луна сегодня яркая, и все вокруг просматривается на большом расстоянии.
Мне была по душе его осторожность. Благодаря полнолунию, можно было спокойно передвигаться по улицам. Форум, белый мрамор которого отражал лучи ночного светила, казалось, купался в его призрачном свете. В такие ночи возникало впечатление, что ты видишь его во сне. Мы остановились возле Ростры.
– Говори сначала ты, Деций Цецилий, – произнес Фабий.
– Когда я встретил тебя несколько дней назад, ты говорил с Крассом. Точнее, вы с ним о чем‑то спорили. Когда я подошел к вам ближе, вы сразу же прервали свою беседу. Помнится, Красс тогда сказал что‑то странное. Со мной было двое – Вальгий и Торий, оба участники заговора. Красс тогда сказал, что видит их в первый раз, но когда я говорил с твоим возницей, он засвидетельствовал, что Вальгий сопровождал Красса во время визита к тебе.
– Это верно. Теперь я убежден, что Красс старается держаться подальше от всех участников заговора.
– А на чем основано твое убеждение?
– Он хочет, чтобы я отказался поддерживать аллоброгов. Утверждает, что это необходимо в деловых целях, затрагивающих его многочисленные интересы в Галлии. – При этом Фабий фыркнул. – Он предложил продать ему мой патронат. Как будто такие вещи подлежат торговле! Красс ко всему подходит с позиций купли‑продажи. Разумеется, он просто хочет манипулировать галлами в интересах Катилины, но еще не знает, что они уже обо всем рассказали мне.
– И ты об этом тоже сообщил Цицерону?
– Да. Надеюсь, ты заметил, что он боится выдвигать обвинение против Красса?
– Конечно. Но не могу понять почему. Мне казалось, что Марку Цицерону неведом страх. Почему он так сосредоточился на Катилине, хотя знает, что за ним должен стоять куда более могущественный человек?
Фабий обвел взглядом залитые лунным светом окрестности.
– Деций Цецилий! Мы с тобой выходцы из древних сенаторских семей, я – из патрицианской, ты – из плебейской. Наши семьи олицетворяют собой римское государство. Цицерон – хороший человек, но он новый человек и никогда не сможет это забыть. Как бы высоко он ни поднялся, никогда не будет ощущать себя в безопасности.
Мне было очень горько слышать такой отзыв о человеке, вызывавшем мое восхищение, однако впоследствии я убедился, что такая оценка Цицерона была весьма точной. Он собирался преследовать Катилину, преследовать беспощадно только потому, что тот являлся самым незначительным  из главарей заговора. Да, он хотел уничтожить мятеж, прежде чем тот будет полностью подготовлен, надеясь при этом, что видные политики отойдут в сторону, отказавшись поддерживать заведомо проигранное дело.
– А не потянет ли их Катилина вслед за собой? – спросил я.
Фабий пожал плечами.
– А кто ему поверит? Он и его приспешники уже называли имена совершенно невинных людей, чтобы показаться сильнее, чем они есть на самом деле. Если он обвинит Красса, сказав, что тот поддерживал его, Красс может заявить о своей непричастности к делу, подобно тому как это сделал твой отец.
– Ты прав. И к тому же у нас будет возможность убедиться, что Красс не ставил своей подписи на глупом письме галлам.
– Это уж точно, – согласился Фабий.
– Квинт Фабий, позволь задать тебе еще один вопрос. Ты решил рассказать о заговоре Цицерону. А почему не Антонию Гибриде?
В ответ он рассмеялся, хотя его смех был безрадостным.
– По той же причине, что и ты. Гибриде нельзя доверять, как нельзя доверять никому, кто носит имя Антоний. Это безрассудное племя, на которое нельзя положиться. К тому же я почти уверен, что Катилина успел войти с ним в сношения.
Об этом я не подумал.
– Велика ли возможность того, что Гибрида на их стороне?
Он покачал головой.
– Помнишь, как распределялись проконсульские провинции сразу после выборов?
– Да, конечно. Цицерону досталась Македония, Антонию – Цизальпинская Галлия. Но Цицерон по какой‑то причине отказался от Македонии, поэтому она перешла к Антонию. Катилина думает, что Цицерон боится быть там наместником, потому что в Македонии не прекращается борьба.
– Неправда. Катилина хотел в этом году занять место консула на пару с Антонием, но ему перешел дорогу Цицерон. Слишком много грязных дел тянется за Катилиной из прошлого. И Цицерон сделал правильный ход.
– Правильный ход?
– Он отдал  Антонию Македонию, потакая его желаниям, поскольку Антоний жаждал войны с иноземцами, сулящей наживу. Другими словами, Цицерон купил его преданность. Не сомневаюсь, что Антоний продолжает вести свою игру с Катилиной даже сейчас, но вряд ли он преследует в ней серьезные цели.
Для человека, недолго живущего в Риме, он был чрезвычайно хорошо осведомлен. Однако у патрициев были свои каналы передачи сведений друг другу.
Меня осенила еще одна невероятная мысль.
– Интересно было бы знать, какое положение занимает среди заговорщиков ныне избранный трибун Бестия, – сказал я. – Он умнее других и, полагаю, ведет свою игру.
– От трибунов всегда одни только неприятности, – в обычной патрицианской манере произнес Фабий. – Вечные возмутители спокойствия. Так сложилось, что на протяжении веков они находили способы обойти и Сенат, и суд, занимая ведущие посты в правительстве. А ведь трибуном может быть избран кто угодно .
– Кроме патрициев, – напомнил я. – Клодий отказался от своего патрицианского статуса, чтобы стать трибуном.
– Это вполне в духе Клавдиев, – чуть ли не прорычал Фабий. – Почти ничего не знаю о Бестии, но, если мне не изменяет память, он друг твоего родственника Метелла Непота.
– Легата Помпея? Весьма странно.
– В политике многое кажется странным, пока не посмотришь на вещи пристальным взглядом. Впрочем, зачастую даже это не слишком помогает.
– Верное замечание. Насколько мне известно, Непот и Бестия – школьные друзья. Кажется, вместе изучали философию на острове Родос. Похоже, только про Помпея можно сказать наверняка, что он не участвует в заговоре.
– Ни в чем нельзя быть до конца уверенным, – напомнил мне Санга. – Спокойной ночи, Деций Цецилий Метелл.
Я тоже пожелал ему доброй ночи, и мы разошлись. Однако домой я пошел не сразу, а сначала, преодолевая усталость, долго поднимался к вершине Капитолийского холма, где стоял храм Юпитера Капитолийского. В такой поздний час в нем не было ни души, кроме раба, в обязанности которого входило проверять наличие масла в лампадах и подрезать фитили у свечей.
Новая статуя Юпитера была очень красива. Во многом повторяющая свою предшественницу, но вдвое превосходящая ее по размеру, она была изготовлена в традиционной манере по образцу статуи легендарного Зевса Олимпийского работы Фидия. Статую изваяли на средства великого Катулла. Тело бога было вылеплено из белоснежного алебастра, его одежды украшены порфиром, волосы и борода покрыты золотыми листьями, а глаза выложены лазуритом. В тусклом свете лампад казалось, что статуя дышит.
Зачерпнув из оправленной бронзой чаши пригоршню ладана, я бросил его на угли, теплящиеся в жаровне у подножия статуи. Гаруспики заявляли, что новый Юпитер предупреждает нас об опасностях, грозящих государству, однако, пока дым поднимался ввысь, бог не сказал мне ни слова. Покидая храм, я остановился на ступеньках, но не увидел ни летающих загадочных птиц, ни молнии в чистом небе, ни падающих звезд, ни доносящегося с неблагоприятной стороны света грома, что служило бы дурными предзнаменованиями. По дороге домой я пришел к выводу, что богам нет дела до жалких интриг вырождающихся карликов, в которых превратились люди. Во времена героев, когда сходились в противоборстве Ахилл и Гектор, Эней и Агамемнон, боги принимали в судьбах людей самое деятельное участие. Однако вряд ли их интерес мог возбудить кто‑либо подобный Катилине, Крассу или Помпею, не говоря уже обо мне – Деции Цецилии Метелле Младшем.

ГЛАВА 10

На следующее утро тело Асклепиода было найдено на мосту, который связывал остров с речным берегом. Поскольку мне было поручено расследование таких преступлений, я отправился в храм Эскулапа, чтобы взглянуть на покойного, – все, что угодно, лишь бы вырваться из храма Сатурна. Форум полнился слухами и всевозможными догадками по поводу новой волны убийств, захлестнувшей город. В основном жертвами были представители состоятельного сословия всадников. Но последний из убитых, хотя и был человеком обеспеченным, даже не являлся гражданином Рима. На этот раз я даже испытал некоторое удовлетворение, ибо знал, что за всем этим кроется.
У Асклепиода было немало друзей и множество коллег, но город был охвачен очередной вспышкой суеверия: быстро распространились слухи, будто посещение похорон убитых приносит несчастье. В силу этого обстоятельства бедняга Асклепиод лежал в атрии храма почти в одиночестве. Среди немногочисленных посетителей я заметил человека с перевязанной челюстью и узнал в нем Тория, которого прислали проверить, на самом ли деле я убил своего кредитора. Покидая храм, мерзавец еще имел наглость подмигнуть мне.
Чисто вымытое тело Асклепиода было положено на похоронные носилки, в четырех углах которых горели лампы. Его кожа имела землистый оттенок, а на горле зияла устрашающего вида рана. Все это мошенничество было выполнено с поразительной правдоподобностью. Я слегка коснулся украдкой его лица – кожа была холодной. Я взял в руку его кисть, но не нащупал пульса. Он действительно был мертв.
Такого потрясения я не испытывал с тех пор, как началась вся эта безумная круговерть. Кто же его убил? Мысли так перепутались, что я даже заподозрил в этом преступлении себя. Не исключено, что меня поразила та же бацилла сумасшествия, что и прочих заговорщиков. Ко мне подошел один из помощников лекаря и протянул мне записку. Развернув папирус, я прочел:
«Квестора Метелла просят явиться в кабинет врачевателя Асклепиода в шесть часов вечера в связи с оглашением последней воли покойного».
– Кто это написал? – спросил я.
Раб в ответ лишь пожал плечами. Никто из помощников Асклепиода не знал латыни – должно быть, такой смысл он вкладывал в свой жест.
Весь день меня не покидало ощущение сильного беспокойства. Впрочем, в подобном состоянии я пребывал в последнее время почти постоянно. Я то и дело взирал на солнечные часы, наблюдая за медленно движущейся тенью. Когда, по моим предположениям, время стало близиться к шести, отправился на остров.
Войдя в дом, я обнаружил, что атрий пуст. Очевидно, тело было перемещено в другую комнату до прибытия городского патрона покойного, которому надлежало отдать распоряжения относительно его похорон. Раб проводил меня в кабинет Асклепиода, в котором тоже никого не было. Я расположился на стуле, он закрыл за мной дверь, и в этот миг, когда уже было слишком поздно, я внезапно понял, что попал в ловушку. Тот, кто убил Асклепиода, теперь собирается расправиться со мной! Не успел я вскочить на ноги и нащупать в складках одежды кинжал, как открылась другая дверь.
– При моем появлении совсем не обязательно вставать, Деций, – произнес Асклепиод. – Сделай милость, сядь.
Я сел, вернее, рухнул на стул.
– Видел тебя сегодня утром, – произнес я. – Судя по многим неопровержимым признакам, ты был мертв.
– Ну уж если в мою смерть поверил даже ты, который вместе со мной затевал весь этот спектакль, могу себе представить, сколь убедительной она выглядела в глазах остальных.
Я знал, какого вопроса он от меня ждал, но боролся с искушением его задать. Асклепиод сидел напротив меня, самодовольно улыбаясь, весь воплощая собой столь свойственное грекам легкое ощущение превосходства. Наконец мое терпение лопнуло.
– Как ты это сделал?
– Это, дорогой мой, мастерство. Искусство, которое, безусловно, не обошлось без помощи моего небесного патрона. Отвар болиголова, белладонны и горькой полыни, взятых в строго определенных количествах, подавляет все признаки жизни. На большинство людей этот трюк оказывает вполне убедительное воздействие. Заподозрить подвох могут лишь самые опытные лекари. Однако при всей своей скромности должен признать, что таковых в Риме, кроме меня, нет.
– Твое варево могло отправить тебя на тот свет. Кажется, именно болиголовом отравили Сократа?
– Должен признать, что дело это очень тонкое. В прошлом болиголов применяли для того, чтобы симулировать смерть, когда в том возникала необходимость. Для начала я испробовал его на своем рабе, человеке моего возраста, физического сложения и состояния здоровья. Результаты оказались вполне удовлетворительными. Три часа он пребывал в коматозном состоянии, весьма похожем на смерть, после чего быстро пришел в себя без каких‑либо неприятных последствий.
– А как же рана? – спросил я, разглядывая его шею в поисках хоть каких‑нибудь царапин.
– Это предмет моей особой гордости. Пришлось добыть шкуру нерожденного ягненка. Из нее, как известно, получают самый высококачественный пергамент. Я вырезал кусок нужной формы и прилепил его к своей шее. Шкура почти прозрачная, однако для пущей убедительности я прибегнул к косметике, которая придала обнаженным участкам тела мертвенный оттенок. Кожу ягненка сшил у себя на затылке, а ее края, там, где она соприкасается с моей подлинной плотью, прикрыл волосами, бородой и одеждой. Разрез на горле заполнил тонкими полосами телячьей печени, что создало видимость ужасной раны. Выглядело убедительно?
– Настоящий шедевр! – искренне признался я. Когда я оправился от испуга, то больше не мог сдерживать своего восхищения.
– Как тебе удалось добиться такой искусной иллюзии за столь короткий срок?
Асклепиода просто распирало от гордости. Подобно прочим грекам, он был падок на похвалу.
– Мне уже доводилось симулировать раны. Некоторые италийские мимы, что выступают на сцене в масках, подчас бывают не прочь добавить своему образу лишнюю нотку правдивости. К моим услугам иногда прибегают даже господа высокого ранга, желающие остаться неизвестными. Мое мастерство помогает им избежать воинской службы.
– Асклепиод, ты меня поразил до глубины души!
– Для меня это всего лишь искусство, а с их стороны – сделка с совестью. Ты обо мне еще вспомнишь, когда твои начальники вздумают привлечь тебя к какой‑нибудь особо рискованной военной операции.
– Человек, столь преданный Сенату и народу Рима, как я, никогда не сможет пойти на подобное вероломство, – гордо заявил я.
Асклепиод ничего не сказал в ответ, лишь улыбался, демонстрируя свое греческое превосходство. Ему было достоверно известно, что в случае возникновения вышеуказанных обстоятельств я поступлю в точном соответствии с его советом. Меня отнюдь не привлекала перспектива умереть ради славы Красса или Помпея.
– Так или иначе, – продолжал он, – теперь ты можешь быть спокоен, ощущая себя уважаемым убийцей, подобно прочим участникам заговора. Прими мои поздравления.
– Благодарю, – сказал я, поднимаясь. – Через несколько дней все закончится, и ты сможешь появиться на людях. Получишь истинное удовольствие, глядя на выражение лиц твоих знакомых.
– Буду ждать этого дня с нетерпением.
– А пока наслаждайся одиночеством. Посвяти себя медицинским трудам. Надеюсь, тебе не придется страдать от нежелательных последствий своего губительного зелья из болиголова.
– Оно оказывает весьма бодрящее действие. Я подумаю о том, чтобы применить его в своей целительной практике.
Он встал, чтобы проводить меня до двери.
– Только никому не говори, из чего оно состоит.
– Я редко об этом распространяюсь. До свидания, Деций Цецилий. Удачи тебе.
Уезжая с острова, я почувствовал прилив сил – впервые за последние несколько дней. После того как обстоятельства мнимого убийства Асклепиода прояснились, вся моя жизнь стала казаться более радужной. Я ощутил, что у меня более весомая официальная поддержка, нежели мне представлялось во время беседы с Цицероном. Политическая обстановка теперь виделась мне тоже менее мрачной. Правда, я по‑прежнему не был уверен, кто именно из сильных мира сего вовлечен в заговор. Однако было вполне очевидно, что Катилина имел вполне заслуживающий доверия план действий, который нашел поддержку одного, а возможно, и нескольких крупных игроков того времени. Все остальные, говоря словами моей кузины Фелиции, были всего лишь пешками в этой игре.
Пребывая в веселом расположении духа, я решил продолжить эту метафору. Далеко не все игральные кости бывают «чистыми». Некоторые, хотя внешне ничем не отличаются от остальных, могут оказаться «гружеными». Одной из них был я. А остальные? У некоторых, во всяком случае, были срезанные углы. Так через осведомительницу Фульвию Курий стал послушным орудием в руках Цицерона.
А кем же, интересно знать, был трибун Бестия? В те времена таких, как он, избирало Собрание плебса, самый незатейливый избирательный орган, являвший собой плодородную почву для демагогов. Неудивительно, что трибунами зачастую становились корыстные мошенники и неотесанные негодяи. Это был самый быстрый путь к власти, который, как известно, для себя избрали Клодий и Милон. Если к трибунату стремился Катон, то только затем, чтобы разрушить планы своих политических врагов. Мой кровный родственник Непот, которого недавно видели в обществе Бестии, стал трибуном, чтобы использовать свое положение для продвижения по карьерной лестнице Помпея, как будто в этом была то необходимость. Желание Катилины иметь на своей стороне трибуна было не лишено смысла. Никто не смог бы лучше и быстрее, чем он, поднять городскую толпу на свержение правительства, не говоря уже о том, что таким высокомерным патрициям, как Катилина, это вообще было не по плечу. И все же меня сбивали с толку вкрадчивые интонации в речи Бестии. В отличие от прочих заговорщиков, он был совсем не похож на безумца, равно как и на человека, питавшего себя пустыми иллюзиями. Скорее, происходящее его искренне забавляло, и он держал себя так, будто ощущал свое превосходство.
Приподнятое состояние духа даже несколько развеяло мучившие меня страхи по поводу Аврелии. Если Катилина и использовал ее в качестве приманки, то наверняка девушка тому ничем не потворствовала. Нет, думал я, она не может быть участницей заговора. К тому же в те времена в Риме, помимо Катилины с его приспешниками, было немало других глупцов, тешивших себя несбыточными надеждами.
Последующие дни я провел в приподнятом настроении, к которому, впрочем, примешивалось и беспокойство. Собраний заговорщиков больше не было, правда, подчас мне доводилось сталкиваться с некоторыми из них на Форуме или в банях. И всякий раз они не могли удержаться, чтобы не подать мне какой‑нибудь мальчишеский знак, намекавший на соучастие, будто мы были приверженцами какого‑то тайного культа.
При первой же возможности я отправился навестить Аврелию, однако домашние рабы Орестиллы сказали, что ни хозяйки, ни дочери дома нет. Куда они уехали и когда намеревались вернуться, никто из рабов не знал. Вполне естественно, что, не имея возможности видеться с Аврелией, я только и делал, что думал о ней. Воспоминания о проведенной ночи завладели моими мыслями, подобно тем мимам, которых цензоры сочли непристойными, причем каждое из представавших моему воображению видений было сладострастней предыдущего.
Я совершенно забросил свои обязанности в храме, но ни рабы, ни вольноотпущенники не обратили на это внимания, ибо я не слишком баловал их своим вниманием и в лучшие времена. Люди, с которыми я встречался на приемах, заметив мое беспокойство и рассеянность, пытались, и небезуспешно, напоить меня вином. Может показаться удивительным, что человеку, вовлеченному в столь страшные дела, как заговор, государственная измена и убийство, способна настолько вскружить голову молодая особа, пусть даже и чрезвычайно соблазнительная. Тем не менее это вполне свойственно молодым людям. Греки и троянцы некогда развязали войну из‑за женщины, так что я в своей одержимости был не одинок, хотя находил в ней нечто, не вполне свойственное римлянину.
В день, когда съехались все Цецилии, я вместе с остальными перебрался на другой берег реки и направился вверх по склону холма Джаникулум к богатой вилле, где Квинт Цецилий Метелл Кретик ожидал разрешения отпраздновать свой Триумф. На подобные встречи собирались все большие семьи раз или два в год.
На них совершались особые семейные обряды, организовывались браки и принимались важные, касающиеся всего рода  решения.
Разумеется, присутствовал на таких встречах не каждый носящий имя Цецилий, ибо в противном случае на вилле собралась бы толпа в несколько тысяч человек. Число участников собрания ограничивалось отцами семейств, которые в это время не были призваны выполнять свой воинский долг в иноземных государствах, и их старшими сыновьями. И тем и другим предстояло, в свою очередь, совершать семейные ритуалы и принимать решения в своих домах в окружении клиентов и вольноотпущенников.
Сама вилла и прилегающая к ней территория были завалены добычей, привезенной с острова Крит и хранимой здесь в ожидании Триумфа. Стражи, которыми были ветераны легионов Кретика, не сводили с нее неусыпного взгляда. Я был рад видеть, что этих людей здесь так много, ибо в скором времени их помощь могла потребоваться.
Среди присутствующих был мой отец, претор Метелл Целер, понтифик Метелл Пий Сципион, усыновленный одним из Цецилиев, Метелл Непот, легат Помпея. Я боялся, что мне не удастся найти подходящую минутку, чтобы поговорить с Кретиком с глазу на глаз.
После традиционного открытия семейного собрания, каковым было обращение к богам – гению рода и оберегающим жилище ларам и пенатам, – мы приступили к более серьезным делам. Среди прочих вопросов обсуждению подлежало мое имя. Некоторые из старших членов семьи хотели запретить давать нашим потомкам имя Деций, утверждая, что таковое не было преноменом, то есть личным именем, а являлось номеном, то есть именем рода. Мой отец в свою очередь заявил, что это имя было предписано Богом в предзнаменование успешного исхода грядущей битвы с самнитами, а значит, было вполне оправданно, и его следует рассматривать в качестве личного имени, подходящего для рода Цецилиев. Однако доводы отца не возымели действия. Очевидно, они полагали, что в их семье недоставало Квинтов. Лично для меня подобный спор был признаком нерадивости и самодовольства римского общества, которые захлестнули его в спокойные времена. Сколько ни поднимался вопрос относительно моего имени, он остается открытым до сих пор. Что же касается политической позиции нашего клана, то этой темы никто даже не затрагивал.
После того как было отдано должное семейным ритуалам и деловой части встречи, Кретик пригласил всех к великолепному столу, где стояли самые лучшие критские вина. Мой родственник был человеком ничем не примечательной наружности, зато легкого и мягкого нрава. Долгим и упорным трудом он продвигался по карьерной лестнице, пока наконец не достиг должности консула, которую разделил с патроном моего отца Квинтом Гортензием Горталом. Будучи проконсулом, он был направлен воевать на Крит, где обосновались пираты. Полководцем он оказался таким же невыдающимся, как и политиком. После долгой и беспорядочной военной кампании ему, на удивление, достало мужества и упорства противостоять Помпею, который, как обычно, попытался взять командование в свои руки, предвидя близкое завершение войны.
Трибун Габиний, сторонник Помпея, издал закон, по которому Крит надлежало передать Помпею. На острове понимали, что война проиграна, и часть городов предпочла сдаться Помпею, а не какому‑то заурядному полководцу Метеллу Кретику, дабы не покрывать себя лишним бесчестьем. Однако Метелл отказался признать за Помпеем право принимать у критян капитуляцию и стал угрожать расправой его военачальникам. На какое‑то время положение стало столь серьезным, что, казалось, вот‑вот разразится гражданская война, но в конечном счете Помпею пришлось отступить. На следующий год трибун Манилий издал закон, по которому командование на всем Средиземноморье передавалось Помпею, которому предписывалось нанести сокрушительный удар по пиратам. Однако к тому времени Кретик уже покорил весь Крит и преобразовал его в провинцию. Помпей затаил на него злобу, а его приспешники стали чинить Кретику препятствия, дабы оттянуть празднование его Триумфа.
Отдавая должное Помпею, необходимо сказать, что он провел блестящую и почти бескровную кампанию против пиратов, в результате которой полностью их уничтожил. Она являла собой сущий шедевр не столько в области тактики, сколько в области организации, и это красноречиво свидетельствовало о том, что Помпей в роли руководителя был бы для Рима великим благодетелем, если бы не тратил свои силы на военные авантюры, которые ввергли Республику в одну из самых разрушительных гражданских войн.
После обеда некоторые члены нашей семьи разъехались по домам, другие переместились в сад, где стали с восхищением разглядывать захваченные на Крите трофеи. Конечно, Крит не был Азией, и Кретик не мог тягаться с Лукуллом богатством своей добычи, однако пиратские крепости оказались хранилищем значительных ценностей, а в критских городах обнаружились очень красивые греческие статуи. Все это присвоил себе Метелл, но самой большой его гордостью была критская колонна, украшенная бронзовыми носовыми таранами с пиратских галер. Один из рабов весь день только и делал, что начищал эту бронзу.
Наконец мне удалось застать Кретика наедине: он стоял в широком портике дома, обозревая сад. Я жестом дал ему понять, что хочу с ним поговорить с глазу на глаз, решив, что этим не вызову никаких подозрений. Окружающие, скорее всего, подумают, что я вознамерился взять у него взаймы денег.
– Рад тебя видеть, Деций, – сказал он. – Хорошо, что твой отец сумел дать достойный отпор этим идиотам, поставившим под сомнение твое имя. Можешь себе представить, каково тем, кто вырос в нашей семье под именем Квинт? Стоит кому‑нибудь на семейном сборище вроде сегодняшнего произнести это имя, как на зов откликаются три четверти присутствующих мужчин.
– Никогда не думал об этом. Впрочем, я пришел к тебе совсем по другому поводу. Дело не терпит отлагательства, ибо касается безопасности государства. Мне поручено переговорить с тобой от имени консула Цицерона.
Мои слова повергли Кретика в откровенное изумление.
– Слушаю тебя, – произнес он.
Я кратко описал ему обстоятельства тайного заговора, а также указания, которые велел ему передать на словах Цицерон. Выражение недоверия на его лице постепенно сменилось озабоченностью. И мне было ясно, какую задачу он решал: сколько времени потребуется Помпею, чтобы добраться до Рима?
– Сергий Катилина затевает государственный переворот? – с презрительной насмешкой произнес Кретик. – Этот человек вечно вставляет нам палки в колеса. И он еще набрался наглости выдвинуть свою кандидатуру на должность консула! Помяни мои слова, Деций: за этим наверняка стоит кто‑то еще. Подозреваю, что это Помпей.
– Вряд ли. Думаю, что это Красс.
– Пусть даже Помпей не причастен к заговору, он все равно постарается воспользоваться создавшимся положением.
Я не мог ему возразить, ибо не имел никаких веских доводов.
– Поэтому нам нужно быть готовыми дать ему быстрый и решительный отпор. Когда, думаешь, они собираются выступить? Этой зимой?
– Без сомнения. Горе‑заговорщики вряд ли смогут долго удерживать в секрете свои козни. Думаю, Катилина планирует начать мятеж очень скоро.
– Это только к лучшему. В такое время года плыть по морю хуже всего. А по суше Помпею придется добираться слишком долго, что тоже не в его пользу. Кто еще осведомлен о положении дел?
– Консул собирается лично оповестить Марция Рекса, – ответил я.
– Отлично. Марций – хороший человек. При нем всегда находится костяк лучших легионеров. С его головорезами не могут сравниться в жестокости даже мои. Если нам удастся утихомирить повстанцев в Риме и ближайших окрестностях, преторы получат возможность набрать достаточно людей в муниципиях, и весь Италийский полуостров окажется под нашим контролем. Передай Цицерону, я жду его дальнейших указаний. По крайней мере, до конца этого года.
– Хорошо, передам. Тем временем Антоний Гибрида будет готовить военные силы, которым предстоит сопровождать его в Македонию. Они будут стоять в Пицене.
И вновь мой собеседник насмешливо фыркнул.
– На месте Цицерона я бы не стал доверять этому мерзавцу Антонию. Он может с одинаковым успехом принимать участие в заговоре и выступать против него.
– Вряд ли, – усомнился я. – Он спит и видит, когда наконец дорвется до лакомого куска в Македонии.
– Возможно, ты прав. Хотелось бы верить.
На этом наш разговор закончился, ибо подошли старшие члены семьи и я решил тихо удалиться.
Покидая виллу Кретика, я подумал о том, как мудро выстроил защиту, распределив роли среди своих многочисленных военачальников, Цицерон, что всегда было его характерной чертой. Он не видел большого вреда государству от самого Катилины и его пустоголовых сторонников, ожидая куда большей опасности со стороны потенциального «спасителя» Республики. А таковым мог стать любой полководец, оказавшийся вместе со своей армией неподалеку от Рима после быстрого и успешного окончания похода. Каждый из них мог воспользоваться сложившимся положением, как уже не раз случалось в нашей истории.
По дороге меня догнал человек, от которого я никак не ожидал, что он ищет встречи со мной. Это был Квинт Цецилий Метелл Непос, избранный трибун и легат Помпея. Я был с ним мало знаком, и мы не общались уже много лет. Он был на год или два старше меня, высокого роста и держался прямо, как воин при полном вооружении. Волосы у него были белокурые в отличие от моих темных, и если я был крепко сбит, то он был долговязым. Другими словами, не считая характерного для Метеллов длинного носа, никакого сходства между нами не было.
– Деций, – сказал он, когда мы спускались с холма Джаникулум, – давно ищу случая с тобой поговорить.
– Найти меня легко. Моя дверь всегда открыта как для официальных, так и для частных лиц.
Мы проходили мимо египетского посольства. Джаникулум был излюбленным местом обитания обеспеченных людей, которые желали иметь свое жилище неподалеку от города, но вдали от грязных трущоб и толп народа.
– Не хотелось беспокоить тебя дома. А поговорить с тобой мне надо наедине, в приватной обстановке, поэтому я счел за благо воспользоваться сегодняшним семейным собранием.
– И что же, интересно знать, потребовало столь большой секретности? – осведомился я. – Едва ли твой патрон Помпей нуждается в моих услугах для покорения оставшейся части мира.
Его красивое лицо вспыхнуло, и я тотчас пожалел, что был с ним так резок. У меня не было причин питать неприязнь к Непосу.
– Прости, – поспешил извиниться я. – Это все оттого, что я терпеть не могу Помпея. Об этом все знают. Будь любезен, продолжай.
Он остановился, мы молча смотрели друг на друга. Стоял тихий день, спокойствие которого нарушали лишь крики каких‑то диковинных зверей, доносящиеся с территории египетского посольства.
– Деций, я все знаю. Теперь уже неважно откуда. Знаю, что ты вовлечен в дело, которое не только постыдное и позорное, оно просто гибельное. Умоляю тебя, брось это! В противном случае тебя протащат на крюке и бросят в Тибр. Бесчестье запятнает всю нашу семью. Как твой родственник, настоятельно прошу: остановись!
Я был потрясен. Если сведения о моей причастности к заговору дошли до Непоса, то тогда кто был посвящен в них еще? В течение ближайших дней о них мог узнать и Помпей. Не исключено, что он уже собрал армию и флот и ныне ждет вестей из Капитолия о начале восстания. Если это так, ему не нужно будет тратить несколько драгоценных недель в неблагоприятное для передвижений время года, чтобы подтянуть свои войска к Риму.
– Не буду спрашивать тебя, откуда ты это узнал, и принимаю твое предупреждение как жест семейной преданности. Теперь послушай меня: не вмешивайся в мои дела. Надеюсь, ты знаешь, что я никогда не сделаю ничего такого, что могло бы причинить вред Риму или нашей конституции.
– Тогда какую игру ты ведешь, Деций?
Я на минуту призадумался.
– Игру в кости.
– Что?
– Видишь ли, Квинт… Разве каждый из нас не ведет какую‑нибудь игру? Заседания Сената и народные собрания стали своего рода ширмой, за которой мы играем в свои игры. Создается впечатление, что призом, который достанется лучшему игроку, станет сам Рим.
Он посмотрел на меня невозмутимым, достойным истинного воина взглядом.
– Мне кажется, что ты, Деций, сошел с ума.
– Что ж, тогда я стал жертвой всеобщего римского бедствия. Не подходи ко мне близко, Квинт, еще заразишься.
– Желаю тебе всего доброго, – произнес он холодно и пошел прочь.
Голова моя разрывалась на части, пытаясь осмыслить сказанное Квинтом. Похоже, секретность заговора Катилины хранится столь же надежно, как вода в корзине. Интересно, кто выдал меня Непосу? Я вспомнил, что недавно видел его в компании только что избранного трибуна Бестии. Открытие было столь ошеломляющим, что я остановился как вкопанный: Бестия – шпион Помпея, вот в чем заключается его истинная миссия в деле Катилины.
Значит, Помпей был с самого начала осведомлен о тайном заговоре. Очевидно, когда Катилина начнет мятеж, Бестия и Непос должны будут склонить Сенат к решению отозвать Помпея из Азии и наделить его чрезвычайными полномочиями. Это даст Помпею проконсульский империй в пределах Италийского полуострова, что фактически равносильно диктатуре.
Меня бросило в жар, когда я понял, чем это мне грозит: вряд ли можно представить себе что‑то более страшное, чем стать врагом Гнея Помпея Великого.

ГЛАВА 11

Я решил, что во всем виновата Аврелия. Если бы она не околдовала меня своими женскими чарами, мой мозг был бы способен нормально соображать. Разве может мужчина трезво рассуждать и строить планы, когда все свои способности и поступки он принес в жертву страсти к женщине? Испокон веков молодые люди подобным образом ублажают свою гордость, и я среди них отнюдь не был исключением. Однако что бы я себе ни говорил, ничто не могло ни на йоту ослабить моих чувств к этой женщине. Я постоянно думал о ней и упрямо питал надежду на ее невиновность.
В подобном состоянии духа я провел два последующих дня. От Катилины не было никаких вестей, и я не имел понятия, что мне делать. Когда, покинув храм, я направлялся в бани, ко мне подошел Вальгий, старательно делая вид, что наша встреча произошла случайно, словно кому‑то могло быть до этого дело.
– Сегодня встречаемся в доме Леки, – шепотом произнес он. – Как только сгустятся сумерки. Наш час настает. Кстати, насчет Асклепиода. Отличная работа, – сказал он с видом знатока.
Если заговор не был пустой болтовней, Катилине надлежало приступить к решительным действиям в ближайшем будущем. Впрочем, одними только разглагольствованиями эти люди не могли ограничиться: уж слишком много человеческой крови было на их совести. Я отправился в бани как ни в чем не бывало и на сей раз позволил себе роскошь предаться всем возможным удовольствиям, начиная с холодных, слегка теплых и горячих ванн, которые чередовал с парилкой, и кончая массажным столом. Кто знает, когда доведется испытать такое безмятежное блаженство в следующий раз?
Вернувшись домой, я написал завещание, что часто делал во времена беспорядков, волнений и смут. Изложив последнюю волю относительно своей незначительной собственности, я прихватил с собой оружие и, когда уже начало смеркаться, вышел на улицу. Одно из самых неприятных обстоятельств, сопутствующих всякому тайному заговору, – необходимость бродить по улицам в темноте. Дом Леки удалось отыскать не сразу: для этого мне несколько раз пришлось стучать в чьи‑то двери и спрашивать, в каком направлении следует идти.
Лишь спустя час после заката я нашел нужный дом. Дверь открыл Торий. Очевидно, рабы на время собрания были заперты в каком‑то дальнем помещении. Похоже, то была единственная мера предосторожности, до которой снизошли эти люди. К моему приходу в атрии уже собралось человек пятнадцать. Выражение лиц у всех было озабоченное, словно они наконец осознали всю серьезность своей затеи. Говорили невнятно, вполголоса, словно у каждого на горле была чья‑то сдавливающая его рука. Когда из дальней комнаты вышел Катилина, все замолчали.
– Друзья! – начал он. – Патриоты! Настало время действовать.
Он пребывал в состоянии едва сдерживаемой веселости и, когда говорил, с трудом подавлял усмешку, которая то и дело, как острый клинок, разрезала его лицо. От возбуждения его голос дрожал, и я, испытывая ужас, ясно видел, как много времени, ненависти, разочарования и горечи нужно было вложить в этот замысел, чтобы он мог наконец принести плод. Казалось, что Катилина вот‑вот пустится в пляс, и от этого ощущения становилось еще больше не по себе.
– Сегодня, – продолжал Катилина, – я направил посыльного к Гаю Манилию в Фиесоле. Он должен быстро собрать своих людей и сразу же начать восстание.
Заговорщики встретили это сообщение громким ликованием.
– С таким же поручением, – едва он заговорил, как вновь наступила тишина, – был направлен другой мой человек в Бруттий к Нобилиору.
Эта весть тоже была встречена возгласами одобрения, но гораздо более сдержанными. Очевидно, большинство людей разделяли мои сомнения относительно бруттиев.
– Когда гонец вернется в Рим, в Бруттии и Этрурии уже начнется восстание. Сенат охватит паника. Это, – не сказал, а выкрикнул он, – будет наше время! Настанет пора начинать бунт здесь, в городе. Мы примемся убивать и жечь дома. Поднимать людей на борьбу с угнетателями, ростовщиками и выродившимися аристократами, прибравшими к рукам высшие государственные должности. Мы пройдем по Риму очистительным огнем и восстановим исконную чистоту Республики!
Трудно было поверить, что эти слова исходили из уст человека, предлагавшего полностью уничтожить Республику.
Однако в шумной тираде Катилины сквозила некая фальшь. Его полуистерическая эйфория была исполнена излишней, отчаянной я бы сказал, веселости. Его прежняя уверенность, хотя ничем и не оправданная, была неподдельной. Теперь же, казалось, она стала натужной. Что могло произойти за последнее время? Неужели он внезапно прозрел, ощутив дыхание реальности? Вряд ли.
– Как только мы скажем свое слово здесь, в городе, – продолжал Катилина, – я выеду за его пределы, чтобы примкнуть к войскам, ибо, только сражаясь за городскими стенами, можно завоевать Рим. Возьму с собой тех, кто пожелает разделить со мной славу на поле боя. Остальные останутся здесь, чтобы удержать власть в городе. Это не менее почетная обязанность.
Оглядевшись, я обнаружил, что все испытали облегчение. Если уличные бои были делом привычным, то рисковать своей жизнью на поле битвы у них, как говорится, была кишка тонка.
Казалось, Катилина понемногу обретает уверенность, как будто впитывая ее от исполненных благоговейной преданности сторонников. Называя каждого из присутствующих по имени, он стал распределять обязанности.
– Вальгий и Торий. Ваши банды поджигателей должны быть в полной боевой готовности. Цетег, тебе необходимо проверить исправность оружия, которое будет роздано нашим сторонникам в городе. Юний, твои уличные шпионы должны быть начеку. – Тут он повернулся ко мне. – Метелл…
– Да, консул. – Я ощутил, как внутри у меня все задрожало.
– Задержись ненадолго, когда все уйдут. У меня для тебя особое поручение.
– Как прикажет мой консул! – покорно отчеканил я.
У меня немного отлегло от сердца. В самом деле, если бы он обнаружил мою измену, то должен был воспользоваться случаем, приказав убить меня.
– Настал исключительно важный день в судьбе Республики! – провозгласил Катилина. – Такой же значительный, как тот, что был семьсот лет назад, когда мы изгнали из Рима Тарквиниев – этих иноземцев, возомнивших себя царями римлян!
Вновь раздались возгласы одобрения.
– В скором будущем учителя в школе будут задавать ученикам вопрос: «Когда была восстановлена Республика?» И те будут отвечать: «В ту ночь, когда в доме Леки собрались сторонники Катилины».
При этих словах ликование и аплодисменты превратились в оглушительный рев. Мне никогда было не постичь природу людей, упивающихся лестью будущих поколений, хотя это было вполне в духе собравшихся в тот вечер заговорщиков.
– Итак, мы начинаем! – на еще более высокой ноте продолжал Катилина. – Отправляйтесь все на свои места. Прошло время речей. Настало время действовать. Да прославит ваши доблестные имена исполненный вами долг под руководством истинного консула! На Форуме будут воздвигнуты памятники в честь ныне присутствующих здесь. Вами все будут восхищаться. Ваши имена будут вписаны в историю Республики наравне с именами ее основателей.
Эти обещания были встречены довольно жидкими возгласами одобрения. Казалось, что они вызвали большое сомнение у присутствующих, ибо даже им было трудно поверить в то, что они некогда обретут подобную славу.
Когда все разошлись и я остался один в неожиданно ставшей большой комнате, то первым делом нащупал рукой кинжал и бойцовскую перчатку.
Спустя несколько минут вернулся Катилина со свитком папируса в руке. Он развернул его на столе, прижав грузом по уголкам. Потом обмакнул тростниковое перо в чернила и обернулся, обращаясь ко мне:
– Деций, я хочу, чтобы ты это подписал. Это послание галлам, которое явится свидетельством нашего участия в восстании, а также залогом наших обещаний удовлетворить их требования – вернуть им свободы и отменить долги.
Я взглянул на папирус. Они в самом деле клюнули на наживку.
– Луций, не кажется ли тебе неразумным заверять нечто вроде этого своими подписями?
Я быстро пробежал глазами документ, который оказался по содержанию таким, как его описал Катилина. Сразу бросилось в глаза имя претора Публия Лентула Суры, но никого больше из людей высокого ранга, на которых с такой легкостью ссылались заговорщики, я не обнаружил. Красс, Гортал, Лукулл и Цезарь в этом списке не значились.
– Война началась, Деций, – сказал Катилина. – Считай, что теперь мы объявлены врагами общества, поэтому наши имена на бумаге ничего не значат. Если, конечно, у тебя нет какой‑то особой причины, чтобы не ставить свою подпись.
– Нет, вовсе нет.
Я взял перо и аккуратно вывел на папирусе свой титул и официальное имя: квестор Деций Цецилий, сын Деция, внук Луция, правнук Луция Метелла. Я хотел быть уверен, что мое имя никто не спутает с именем отца. Взглянув на подпись, Катилина издал довольный возглас, после чего посыпал непросохшие чернила песком и, смахнув его, вновь свернул свиток.
– Луций, – произнес я, – ты должен отправить Орестиллу с Аврелией в какое‑нибудь безопасное место, пока это все не кончится.
Он посмотрел на меня отсутствующим взором, словно решал в этот миг какие‑то гораздо более важные задачи.
– Орестиллу? – переспросил он, постепенно возвращаясь из своих мысленных странствий. – Я их обеих отправил в наш загородный дом. Они в полной безопасности. Будут находиться там, пока я за ними не пошлю.
– Что ты намерен делать сейчас? – слегка успокоившись, спросил я.
– Предвкушаю волнующие минуты моей жизни.
Он расплылся в широкой улыбке.
Теперь он говорил, как прежний Катилина. Что бы ни беспокоило его прежде, он сумел с этим справиться.
– Буду выступать с публичными речами. Скажу о том, что необходимо воспользоваться удачно сложившимися обстоятельствами и взять власть в свои руки. Не бойся. Когда скрестятся мечи, многие будут на моей стороне.
Впервые в его речах прозвучало, что он рассчитывает на большую поддержку со стороны народа.
Я думал об этом, возвращаясь домой той ночью. На улице было не только темно, но дождливо и зябко, и я чувствовал себя глубоко несчастным. Бредя по грязным лужам и распугивая недовольных собак, я размышлял над переменчивостью римского электората. Хотя Рим и империя в целом стали как никогда богаты, количество бедняков выросло до невероятных размеров. Многих довели до полного разорения долги, выплатить которые они не могли. Рынок труда был наводнен дешевой рабской рабочей силой, и даже искусные ремесленники с трудом зарабатывали себе на жизнь. В сельских районах обстановка была еще хуже: здешнее население не получало зернового пособия, а основанные на рабском труде латифундии вытеснили и довели до обнищания свободных крестьян.
При таких обстоятельствах многие могли ухватиться за призрачный шанс улучшить свое положение. Демагоги и авантюристы были способны без труда увлечь за собой толпу, которая никогда не задумывается, куда ее ведут.
Кроме того, нужно было учитывать и столь банальное обстоятельство, как скука. Последние годы были спокойными: повсеместные победы Римской империи, серые трудовые будни, игры, публичные торжества, религиозные праздники и жертвоприношения. Одним словом, скучные были времена. Вот почему многие, и отнюдь не только городские бедняки, истосковались по тем далеким дням, когда на улицах сражались уличные банды и личные армии Мария, Цинны, Суллы и других. Они мечтали о том, чтобы самый обыкновенный житель вновь мог безнаказанно убивать сенаторов, грабить и поджигать жилища богатых людей, прикрываясь именем того или иного военного диктатора. То была пьянящая эпоха, но когда она закончилась, людям пришлось пожинать огромный урожай несчастья, что все‑таки привело их в чувство.
Однако у толпы всегда оставалось искушение развлечь себя грубым и жестоким насилием, так, чтобы кровь текла рекой и была возможность пограбить. После всех этих безобразий неотвратимо наступало тяжелое похмелье, но это мало кого волновало. Участие общества в управлении страной к тому времени фактически свелось к нулю. Профессиональная армия выигрывала сражения, большинство государственных деятелей были выходцами из нескольких дюжин влиятельных семейств, почти всю работу выполняли рабы. Словом, людям не было никакого дела до того, кто ими будет управлять – Цицерон или Катилина. Однако бедняки были рады любой возможности хотя бы на время забыть о своей нищете, немного потешить себя.
Дверь мне открыл Катон. На его лице, как всегда, было недовольное выражение.
– Опять поздно. Но это еще полбеды. К тебе тут вечером заявилась одна молодая особа и велела ее впустить. Сказала, что будет ждать, пока ты не вернешься. Она в атрии.
Теряясь в догадках, кто бы это мог быть, я вошел в дом. При моем появлении закутанная в покрывало женщина встала. Но как бы она ни закрывала лицо, я узнал ее сразу.
– Аврелия!
Откинув покрывало, она открыла лицо. Я тут же бросился бы к ней и заключил в объятия, если бы меня не остановил возмущенный возглас Катона.
– Иди спать, Катон, – приказал я.
Ворча что‑то себе под нос, он побрел прочь. Потом кликнул жену, и та вышла из своей комнаты ему навстречу.
– Деций, – сказала Аврелия, – тебе необходимо срочно сменить одежду.
Я окинул себя взглядом и обнаружил, что на мне нет сухого места, – промок настолько, что с меня просто текла вода, причем более всего с волос. Мне пришло в голову, что так, пожалуй, и кинжал может заржаветь.
– Кажется, в спальне есть полотенца, – сказал я. – Подожди меня здесь.
Войдя в свои покои, я содрал с себя одежду, потом схватил полотенце и принялся с силой растирать тело. Когда взялся за волосы, неожиданно обнаружил, что полотенцем орудует еще одна пара рук.
– Не возражаешь, если помогу? – проворковала Аврелия.
– Мне льстит твое нетерпение.
Обернувшись, я обнаружил, что она почти освободилась от своего облачения, и мне потребовалось совсем немного времени, чтобы довершить начатое, оставив на ее теле лишь нитку жемчуга. Появление Аврелии в моем доме этой ночью привело меня в состояние крайнего замешательства, в голове роилась уйма вопросов, но я так желал ее, что позабыл обо всем на свете. Она прижала свои губы к моим, и мы оказались на моей узкой холостяцкой кровати. Мы все же сумели совладать с этим неудобством, и когда масло в лампе закончилось, я наконец сумел перевести дыхание и задать мучивший меня вопрос:
– Разве Катилина не отправил тебя вместе с матерью в безопасное место за пределами Рима?
Я лежал на спине, а она – на боку, тесно прижавшись и положив мне на грудь щеку и руки.
– Я вернулась. Не могу больше оставаться вдали от тебя.
Сколь сильно я ни желал этому поверить, но все же не мог забыть, что Аврелия успешно обходилась без меня достаточно долгое время. Не подослали ли ее следить за мной? Хотя бы для того, чтобы проверить, не собираюсь ли я отправиться к кому‑нибудь с доносом? Впрочем, Катилина со своими сторонниками действовали с таким безрассудством, что им вряд ли пришло бы в голову принять подобную меру предосторожности.
– Тебе опасно оставаться сейчас в городе, – настаивал я. – Насколько ты осведомлена о планах отчима?
Она насторожилась.
– Достаточно, чтобы знать, что в скором времени он станем правителем Рима. А что?
– Через несколько дней Сенат объявит его врагом народа Рима, – ответил я. – Когда это случится, все члены его семьи окажутся в опасности. На улицах города снова начнет литься кровь.
Аврелия с трудом подавила зевок.
– На улицах всегда льется кровь, – ответила она. – Но, как правило, это кровь простолюдинов. Не думаю, что прольется много благородной крови, поэтому не вижу особого повода для беспокойства.
– А если это будет твоя или моя кровь?
– Хочешь сказать, что ты не рвешься в бой, чтобы отдать свою жизнь за нового консула?
Она прижалась еще крепче, перекинув ногу через мое бедро.
– Весь смысл государственного переворота заключается в том, чтобы найти человека, который во имя твоих интересов пожертвовал бы собственной жизнью. Ради этого мы все в конечном счете и участвуем в этом заговоре. Я мог бы умереть героем в какой‑нибудь войне с иноземцами, не подвергая себя риску испытать бесчестье. Однако примкнул к твоему отчиму, ибо вознамерился добиться высокой должности, не дожидаясь, когда вымрут пять десятков Метеллов, которые старше меня по возрасту.
– Вот теперь я узнаю своего Деция. Все остальные – глупцы, стадо жертвенных животных. Только ты понимаешь истинную причину этого бунта. Ты единственный по‑настоящему умный человек из всех сообщников отчима.
– Сообщники существуют для того, чтобы их использовать. А кто, по‑твоему, стоит за Катилиной?
Даже в столь пикантных обстоятельствах я продолжал выуживать нужные мне сведения. Поглаживая ее по спине левой рукой, я не только ласкал Аврелию, но и стремился ощутить ее невольное напряжение, сопутствующее лжи.
– Что ты имеешь в виду? – сонным голосом пробормотала она.
– Он сказал мне, что его поддерживает Красс.
Это был опасный ход, но мне не терпелось подтвердить свои подозрения.
– Сам тебе сказал? – Сон вмиг слетел с нее. – Тогда он и впрямь высоко тебя ценит. Мне казалось, он скрывает это даже от близких сообщников.
Значит, я был прав. Наконец‑то я узнал об этом, хотя письменных доказательств, которые требовались Цицерону, у меня не было. В голосе Аврелии прозвучало откровенное восхищение. Я оказался даже более важным человеком, чем она себе представляла. Мне была доверена правда о Крассе.
Она в очередной раз зевнула.
– Он рассказал тебе о встрече с Крассом прошлой ночью? – спросила Аврелия.
– Нет. – Я ощутил, как мурашки пробежали у меня по голове. – Мы были не одни.
– Вчера вечером, как только стемнело, Красс пришел к нам в дом, и они с отчимом уединились в комнате. Хотя дверь была закрыта, я слышала, как они о чем‑то громко спорили. – Ее голос неожиданно оборвался.
Итак, на игровой доске еще одна кость сделала неожиданный скачок. Не решил ли Красс выйти из игры после того, как завлек в нее Катилину? Во всяком случае, это могло бы служить причиной пошатнувшейся уверенности Катилины. Но если так, то почему Красс это сделал? Не потому ли, что имел о заговоре иное представление или был о нем недостаточно осведомлен? Или потому, что никогда серьезно не относился к своему участию в нем? Поразмыслив, я решил, что последнее объяснение более всего походило на правду.
Учитывая, что Помпей находился на Востоке, Лукулл отошел от дел и по крайней мере один из преторов был вовлечен в заговор, Красс был самым выдающимся полководцем среди тех, что пребывали в окрестностях Капитолия. Поскольку у него имелась многочисленная армия воинов‑ветеранов, готовых по первому зову встать под его знамена, он, очевидно, полагал, что охваченный паникой Сенат будет вынужден обратиться к нему для подавления бунта. И возможно, в связи с возникшими чрезвычайными обстоятельствами провозгласит его диктатором.
Но Цицерон уже позаботился о том, чтобы предотвратить подобную возможность. Хотя никаких прямых действий против Красса он, скорее всего, предпринимать не станет, зато сделает все возможное, чтобы командование воинскими подразделениями, которые выступят против Катилины, разделило бы между собой как можно больше людей. Это будет проявлением его мудрости и благоразумия. Нашим врагом на этот раз был не Пирр, не Ганнибал, не Югурта или Митридат и даже не Спартак. А для того чтобы разбить несколько банд, поднявших мятеж в различных частях Италии, никакого объединенного командования не потребуется.
Все это представляло собой замысловатую головоломку, которую предстояло разгадать. Однако меня она уже не слишком интересовала. Все, что происходило в Риме, по всей Италии и в отдаленных уголках нашей империи, являло собой яркий пример крючкотворства, предательства, двурушничества и тайного сговора – словом, всего того, что составляет источник жизненной силы римских политиков. Но с тех пор как я известил Цицерона о результатах своего расследования, это почти перестало меня заботить.
Единственное, что беспокоило меня с самого начала, – так это убийства. Ненавижу, когда в моем городе убивают людей, в особенности мирных граждан. Мне удалось раскрыть все убийства, кроме одного. В каждом случае жертвами были кредиторы сообщников Катилины, и совершенные преступления являлись своего рода обрядом посвящения.
Не вписывалась в эту канву только внезапная смерть Децима Флавия, случившаяся в цирке. Он не был ростовщиком и погиб в странном месте, к тому же был убит каким‑то необычным оружием. Я хотел задать Аврелии вопрос, которого старательно избегал с того дня, как повстречал ее в цирке в то утро. Продолжая держать пальцы у нее на спине, я слегка ее встряхнул, пытаясь разбудить.
– Аврелия, проснись.
Она заморгала.
– Что?
– Мне нужно кое‑что узнать. Ты была с Вальгием и Торием, когда они убивали Децима Флавия?
Мои пальцы ощутили, как мышцы на ее спине напряглись.
– Нет. А почему ты спрашиваешь? Ведь он был всего лишь всадником. – От негодования сон слетел с нее в один миг. – Чем его смерть хуже смерти лекаря‑грека, которого убил ты?
– Когда я повстречал вас троих в то утро, вы не просто прогуливались. Вы входили в ту самую галерею, где я чуть не столкнулся с бородатыми близнецами.
– И что из этого следует? – осведомилась она, слегка насупившись.
Я посмотрел на потолок, едва различимый в полумраке мерцающей лампы.
– Поначалу я не видел в том никакого смысла. Но потом, когда больше узнал о планах Катилины, кое‑что стало проясняться. Тебе было поручено надзирать за бородатой парочкой?
Она вновь зевнула.
– Да, они не внушали доверия. Отчиму с самого начала досаждала некомпетентность его сообщников. Мне приходилось проверять каждый их шаг, чтобы убедиться, что они ничего не перепутали.
– Но почему это поручили тебе?
– Потому что мне доверяют. К тому же эти двое почти мои ровесники. А какие подозрения могла вызвать молодая патрицианка, сопровождаемая двумя кавалерами? Кто мог обратить на них внимание?
– Никто, кроме меня, – ответил я. – На Вальгия возложена ответственность за поджоги в городе. Ему известны все закоулки Большого цирка, а все знают, что более опасного места в случае пожара в городе нет. Как я выяснил позже, они с Торием нашли там большую кучу мусора и решили, что она послужит хорошим исходным материалом для поджога. Они шли, обсуждая эту тему, как обычно, сумбурно и громко, так что их голоса разносились по всей галерее. Мимо по дороге домой проходил Флавий, и его привлек их разговор. Он решил подойти поближе, чтобы расслышать его получше. Тут они его и схватили.
– Выходит, все это время ты только и делал, что пытался составить картину происшедшего из того, что тебе удалось разнюхать? – недовольно произнесла она. – Странные у тебя пристрастия.
– Я бы давно все понял, если бы не потерял от тебя голову.
– О Деций!
Польщенная моим признанием, она погладила меня.
– Тем не менее бородатые молодчики оказались в растерянности, не зная, что им делать. Поскольку они пришли искать подходящее место для поджога, то не прихватили с собой оружия для убийства. Но подобно многим другим суеверным фанатикам скачек, Вальгий всегда носит при себе в качестве талисмана нож возницы. По форме он не совсем подходил для такого дела, но мог пригодиться в случае чрезвычайных обстоятельств. Словом, они воспользовались им и перерезали Флавию глотку.
– Мне кажется, ты зря тратишь время на глупые выдумки, – сказала она. – Это не имеет никакого значения.
– Для меня имеет. Это ты заставила их схватить Флавия, прежде чем он успеет скрыться, а потом убить его?
– Зачем тебе это знать?
– Не волнуйся. Это ничуть не умалит тебя в моих глазах. Я знаю, что ты была к этому причастна. Но почему ты не желаешь этого признать?
От смущения она беспокойно задвигалась и вспыхнула огнем, так что я ощутил жар, словно от полыхающего вдали костра.
– Видишь ли, мне бы не хотелось… не хотелось, чтобы меня упоминали в связи с этим делом.
Я понял, что она имеет в виду. Причина заключалась отнюдь не в убийстве – ими никого теперь не удивишь. За подобные злодеяния римских граждан редко приговаривали к смерти, если в ход не был пущен яд. В данном случае речь шла о поджоге – единственном не подлежащем прощению преступлении в римском законодательстве. Поджигатель навлекал на себя жестокую месть всего населения. Если бы стало известно о причастности Аврелии к поджогу, ее могли привязать к столбу, пропитать дегтем и оставить дожидаться факела палача.
Я погладил ее по спине.
– Это не имеет значения. Спи дальше.
Спустя несколько минут она уже тихо посапывала.
И впрямь, какое это теперь имеет значение? Ситуация вышла далеко за пределы нескольких убийств. Так или иначе, но справедливость непременно должна восторжествовать. В течение ближайших дней или недель Катилина и его сообщники будут преданы смерти или отправлены в ссылку. Призраки убитых всадников больше не будут преследовать город. И возможно, перестанут преследовать меня.
На следующее утро, когда на горизонте показались первые лучи солнца, я сопровождал Аврелию по улицам пробуждающегося города. Она была закутана в покрывало, хотя никто не проявлял внимания к ее особе. Я глядел по сторонам, пытаясь уловить хоть какие‑то признаки перемен, но все оставалось по‑старому. Война уже началась, а Рим, точно наивный ребенок, упорно отказывался в это верить. Но вскоре все сдвинется с мертвой точки, и к тому времени, как это случится, я хотел бы вытащить Аврелию из этой истории.
Она оставила паланкин с рабами возле дома подруги, коим оказался величественный особняк неподалеку от Коллинских ворот. Я проводил ее до дверей, где мы простились.
– Уезжай из города, Аврелия. Как можно дальше и как можно быстрей.
Она улыбнулась, прежде чем ответить:
– Деций, какой же ты беспокойный! Через несколько дней мой отчим станет консулом, и я смогу вернуться.
– Все не так быстро и не так просто, как ты думаешь. В течение некоторого времени всем членам семьи Катилины будет грозить опасность, в каком бы месте поблизости от Рима они ни находились.
– Что ж, тогда давай простимся до лучших времен.
Она слегка подалась вперед и поцеловала меня с таким видом, будто мы расставались всего на день, а потом развернулась и скрылась за дверьми особняка.
С унылым видом я направился к Форуму. Я знал, что мы с ней простились навсегда. Если мне и доведется увидеть Аврелию вновь, то только закованную в цепи, когда ее поволокут на казнь. Я молил богов, чтобы ей, по крайней мере, удалось спасти жизнь. Меня больше не тревожила ее причастность к преступлениям, ибо я перестал видеть невинность в окружающем меня мире.
В следующие два дня Рим охватило зловещее затишье. Город постепенно погружался в зимнюю спячку. Жители лениво коротали дни, ожидая возвращения весны, флоралий и прочих ритуальных подтверждений тому, что Прозерпина покинула ложе Плутона и вернулась в мир смертных. Поэтому вести, которые потрясли город на утро третьего дня, были вдвойне ошеломляющими.
Мне никогда не постичь, каким чудесным образом все новости и слухи распространяются по Риму едва ли не со скоростью ветра. Когда я рано утром пришел на Форум, тот являл собой сущее столпотворение. Полдюжины самозваных ораторов, взобравшихся на пьедесталы монументов, выступали перед жителями с импровизированными речами, а остальные громко делились друг с другом последними слухами. Женщины, надрывно причитая, в ужасе рвали на себе одежду, хотя неожиданно обрушившаяся опасность, казалось, не была такой уж значительной. Лоточники, торгующие талисманами и амулетами, за короткое время сорвали невероятные барыши.
Решив, что храм Сатурна некоторое время вполне сможет обойтись без моего присутствия, я стал расчищать себе путь в курию. У подножия лестницы встретил претора Коскония, который шел в сопровождении ликторов.
– Что все это значит? – осведомился я.
Он окинул сборище презрительным взглядом.
– Ты же знаешь, что такое толпа. Какие‑то бандиты подняли мятеж в некоторых районах Италии. К примеру, в Бруттии и Этрурии они ограбили несколько вилл. Но стоило слухам дойти до Рима, как создалось такое впечатление, будто сам Митридат встал из могилы и движется со своей армией на Рим. Цицерон уже неоднократно предупреждал нас о том, что Катилина что‑то затевает. Возможно, именно это он имел в виду.
Все утро в курию стекались сенаторы. Некоторые были вызваны прямо из вилл, расположенных в окрестностях города. Пока шли дебаты, ликторы и глашатаи восстанавливали порядок на площади. Я с трудом пробрался в зал заседаний, который был до отказа забит народом, и пришлось взобраться на урну в самом последнем ряду, чтобы что‑то услышать. Герольды зачитали доклады, присланные из различных районов Италии. Молодые сенаторы стали выкрикивать призывы к началу решительных действий.
Несмотря на то что Квинт Гортензий Гортал в последнее время почти удалился от дел, он по‑прежнему оставался принцепсом Сената и потому имел право говорить первым. Необычайно красивым голосом, не вполне гармонирующим с данной обстановкой, он выразил несогласие с тем, что временный уход от обязанностей сделал его некомпетентным в обсуждении подобных вопросов. Он также заметил, что в связи с возникновением чрезвычайных обстоятельств следует пренебречь обычным протоколом и первое слово для выступления предоставить консулу. Насколько я понял, последняя фраза была заранее заготовлена и обговорена с консулом. Хотя Гортал с Цицероном всегда были политическими соперниками, при особо важных обстоятельствах они могли объединиться и обеспечить предписанную законом объективность. Цицерон встал со своего курульного кресла, и зал погрузился в тишину.
Не буду пересказывать его речь, которая стала первым из трех обличительных выступлений против Катилины, входящих в число самых знаменитых образчиков ораторского искусства с тех времен, когда Демосфен выступил перед афинянами с осуждением Филиппа Македонского. В последующие годы Цицерон перенесет их на бумагу, добавив риторические украшения, и опубликует. Со временем их будет изучать каждый школьник. Они станут примером ораторского мастерства для каждого будущего правоведа независимо от того, какие повороты судьбы будет переживать Рим, представлявший собой в те времена весь цивилизованный мир.
Среди сенаторов присутствовал и Катилина. Он пытался нагло отрицать выдвинутые против него обвинения, заявив о своей невиновности и протестуя против злобных происков врагов.
Но Катилине как оратору до Цицерона было далеко, к тому же среди сенаторов у него было мало друзей. Когда он впал в неистовство, его начали высмеивать и требовать, чтобы он отказался от должности и покинул Рим. Сам заговор еще не был разоблачен, но Катилина уже оказался в положении рычащей бешеной собаки, очутившейся в стае ополчившихся против нее сородичей. Я бы не стал применять подобное сравнение, не будь многие из сенаторов такими же, как Катилина, если не хуже. По крайней мере, в храбрости он превосходил большинство из них.
В конце концов, изрыгая брань и проклятия, Катилина взорвался и выкрикнул нечто вроде: «Да обрушатся несчастья на ваши головы!» Мне доводилось слышать многочисленные версии его последних слов, но мне трудно настаивать, что я передал их верно: его было плохо слышно.
Когда Катилина покидал курию, Цицерон, как истинный оратор, предусмотрительно выждал, пока в зале заседаний наступит тишина. Он дал Катилине время убраться – похоже, это был заранее продуманный Цицероном ход. Когда он встал, чтобы начать свою речь, в руках у него был папирус, показавшийся мне знакомым.
Нарушив гробовую тишину, консул поведал присутствующим о том, что это был за документ и каким образом он попал ему в руки. Рассказал о неблаговидных действиях посланцев аллоброгов и объяснил роль Фабия Санги. Древнее имя Фабия, которого Цицерон назвал спасителем государства, оказало целительное действие на потрясенный дух сенаторов. Затем начал зачитывать остальные имена. Каждое из них сопровождалось взрывом гнева сенаторов. Когда среди прочих прозвучало и мое имя, стоявшие рядом со мной люди шарахнулись от меня, точно от прокаженного. Однако я испытал невыразимое облегчение, когда Цицерон произнес следующие слова:
– Квестор Деций Цецилий Метелл посещал собрания заговорщиков с моего ведома. Он действовал согласно полномочиям, предоставленным ему претором Метеллом Целером, и не виновен в каких‑либо злодеяниях.
На этот раз стоявшие рядом со мной бросились пожимать мои вспотевшие руки и одобрительно похлопывать по спине. Правда, едва Цицерон продолжил свою речь, обо мне сразу забыли. При упоминании в числе заговорщиков имени Бестии со своего места встал Непот, мой двоюродный брат.
– Избранный трибун Бестия никогда не был участником заговора! – громко заявил он. – Он действовал от имени полководца Помпея с целью разоблачения этого замысла, угрожавшего Риму и грозившего впрячь империю в ярмо тирании.
Лицо Цицерона вспыхнуло, однако исполненный столь характерного для него сарказма голос никоим образом не выдал его волнения.
– Очень удобно. И с каких же пор наш уважаемый и прославленный полководец Помпей получил право рассылать своих осведомителей шпионить по Риму? Когда я обращался к положениям закона в последний раз, империй проконсула ограничивался пределами вверенной ему в управление провинции. Может, он руководствуется неким новым прочтением книг Сивиллы, о которых мне ничего не известно?
Тем не менее его доводы не возымели на присутствующих должного воздействия. Помпей был слишком популярной личностью, особенно среди простого люда, чтобы слишком глубоко вдаваться в тонкости закона. Бестия наверняка выйдет из этой переделки целым и невредимым. Лишь одно обстоятельство не давало мне покоя: кого из всадников он убил, чтобы добиться расположения заговорщиков? Я дал себе слово в этом разобраться, когда моя жизнь снова войдет в привычную колею.
Однако до этого дня нужно было еще дожить. На заседании Сената Катилина и его сообщники были объявлены врагами народа Рима. Но это было только начало. Время шло, день уже клонился к вечеру, поэтому в зал заседаний внесли лампы. Беспрестанно сновали посыльные, сенаторы отправляли своих рабов либо домой, либо в таверны и продуктовые лавки. Ели сенаторы, стоя на ступеньках курии и не прерывая разговоров.
Государственные писцы отчаянно строчили на бумаге распоряжения, составляемые тут же власть имущими. Приказы о мобилизации летали в воздухе, словно птицы. Магистратам было поручено производить аресты заговорщиков, где бы те ни находились. Нам, младшим магистратам, было приказано организовать ночные дозоры для предотвращения поджогов. Наконец‑то, думали мы, что‑то делается! 
На следующий день схватили многих заговорщиков. Ныне, когда Первый гражданин преобразовал отряды ночных дозорных в настоящую и вполне действенную стражу, может показаться странным, что в те дни, несмотря на чрезвычайное положение, по улицам могло разгуливать множество врагов общества. Тем не менее Катилине с сообщниками удалось без особого труда сбежать из города.
В те времена в Риме не было государственной структуры, чтобы ловить и сажать в тюрьму уголовных преступников. Обыкновенно, когда издавался приказ об аресте того или иного лица, к нему подходил претор или курульный эдил в сопровождении ликторов и приглашал его явиться в суд. Фактическое заключение под стражу совершали ликторы в соответствии с издавна заведенным порядком. Если же арестант оказывал сопротивление, то магистрат обращался за помощью к находящимся поблизости римским гражданам и его доставляли в суд силой.
Поначалу Катилина находил поддержку среди простых людей, особенно разорившихся и нуждающихся. Не так уж много можно нажить врагов, лишив жизни нескольких ростовщиков и пообещав людям освободить их от долгов. Какое‑то время бунтовщики свободно перемещались по городу, выступая на каждом углу с речами и создавая угрозу жизни каждому публичному деятелю и члену всякой знатной семьи.
Лишь на третий день после бегства Катилины, когда повсюду распространились слухи о задуманном заговорщиками поджоге и были пойманы на месте преступления несколько поджигателей, обстановка изменилась не в их пользу. Сторонники Катилины к этому времени утратили сочувствие со стороны римлян, которые стали требовать скорейшего справедливого возмездия.
В это время на меня свалилось столько забот, что я даже думать забыл и о Катилине, и об Аврелии: был занят организацией отряда ночных дозорных, которые должны были патрулировать улицы в темные часы суток с фонарями и факелами. Когда мы встречались с другим таким же отрядом, во избежание столкновений надлежало выкрикивать пароль. Иногда нам попадались люди Катилины, и тогда мы давали себе полную волю. Разумеется, это было смертельно опасное дело, но каждый из нас, казалось, получал от таких потасовок колоссальное удовольствие. В последующие годы нам представится возможность досыта наесться подобного рода деятельностью. Но тогда, после стольких скучных лет мира и процветания, мы восприняли ее как сущее отдохновение.
Молодые всадники, памятуя о своих воинских традициях, вооружились и по собственной инициативе взялись охранять дома магистратов и известных людей, предотвращая в зародыше замышляемые преступниками убийства. Взирая на эту полуорганизованную и полувоенную деятельность, Цицерон приписал ее к разряду неизбежной необходимости. На следующий день после исчезновения из города Катилины главный глашатай взошел на Ростру, и впервые со дня октябрьского жертвоприношения лошади Форум пронзил его мощный голос:
– Снимайте тогу и надевайте сагум!
Это издавна заведенное обращение, встреченное громом одобрения, означало для римского народа призыв к военной дисциплине. Всем мужчинам надлежало снять с себя гражданское одеяние и надеть красный воинский плащ. С тех пор в Риме больше ни разу не звучал этот клич.
Итак, я облачился в красный сагум и подбитые гвоздями солдатские калиги, однако в пределах городской черты не носил ни меча, ни другого оружия. Вместе с моим старым слугой Бурром, исполняющим обязанности центуриона, я командовал небольшой центурией из пятидесяти ночных дозорных и наслаждался всеми радостями воинской службы, не подвергая себя необходимости покидать город и жить в протекающей палатке. Отец, вместе со своими громилами‑слугами охранявший Остийские ворота, все время жаловался на то, что ему не было поручено командование войсками.
В ту пору произошел один случай, который принес мне величайшее удовлетворение. Захваченный в плен сторонник Катилины в ходе сурового допроса признался, что пришел приказ приступать к повсеместным поджогам в городе. В ночь, последовавшую за этим известием, я с десятком своих людей сидел в засаде в Большом цирке. Заметив две темные фигуры людей, которые метнулись под аркаду, я выждал несколько минут и велел своим подчиненным следовать за ними в туннель, где они от нас не уйдут. Сняв калиги, чтобы не выдать себя шумом, и спрятав под плащами фонари, мы двигались по мостовой, словно призраки.
Едва войдя в туннель, мы в один миг достали фонари, и тотчас внезапный свет выхватил из мрака белые, бородатые, искаженные ужасом лица Вальгия и Тория. Они сидели на корточках у дымящегося костра, который еще едва теплился в основании большой кучи мусора.
– Квинт Вальгий и Марк Торий! – выкрикнул я.
Тем временем один из моих людей вылил на пламя ведро воды и потушил его.
– Именем Сената и народа Рима вы арестованы! Следуйте за мной к претору.
Я думал, что они будут сопротивляться, но они принялись плакать и молить о пощаде. С отвращением отвернувшись от них, я обратился к своему центуриону:
– Бурр, ни в коем случае не позволяй своим людям их убивать. Они должны быть допрошены.
– Какие твари! – проворчал старый вояка. – Мой сын воюет в Галлии, а эти предатели затеяли тут смуту, чтобы дать возможность варварам ночью напасть на римлян.
– Тем не менее, – настаивал я, – они являются гражданами Рима, и по закону вначале необходимо выяснить обстоятельства дела.
Лицо Бурра просветлело.
– Хорошо бы устроить для них такое зрелище, чтобы другим неповадно было. Скажем, с участием леопардов.
Пока мы двигались к базилике, где обыкновенно содержались под стражей заключенные, дозорные спорили, какой казни лучше всего подвергнуть поджигателей. Возгласы ужаса, которые время от времени исходили из уст арестантов, для моего слуха были все равно что песни Орфея.
Но наряду с радостными обстоятельствами существовали и мрачные стороны дела. В районе Пицена Катилина вошел в союз с Манлием и образовал внушительную военную силу, состоящую из ветеранов Суллы и прочих недовольных солдат, оставшихся не у дел после различных войн. На его сторону перешли также жители муниципий и удивительно большое число молодых людей знатного происхождения, покинувших Рим вслед за Катилиной. Их прельщала перспектива быстрого продвижения по карьерной лестнице.
Самые мрачные страницы истории того времени связаны с Римом. Я уже упоминал, что для арестованных преступников не хватало продовольствия. Подобные сложности возникли и тогда, когда под стражу пришлось заключать людей знатного происхождения и высоких должностных лиц. В прошлом, если такие особы обвинялись в предательстве, им предоставлялась возможность скрыться из города и отправиться в позорную ссылку. Но сейчас все было иначе. Люди, которые вероломно замышляли государственный переворот, не могли безнаказанно покинуть Рим и примкнуть к своему вождю. Наиболее высокородные из заговорщиков доставлялись к преторам, которые содержали их под стражей в собственных домах.
Поскольку Публий Корнелий Лентул Сура сам был претором, Цицерон собственноручно его арестовал и сопроводил в храм Конкордии, где его вместе с другим лидером заговорщиков должны были подвергнуть допросу. Цицерон же считал, что вождей бунтовщиков надлежит предавать смерти незамедлительно. Однако некоторые члены Сената возражали ему, упирая на то, что они не имеют права выносить подобного решения, поскольку оно является исключительной прерогативой законно учрежденного суда. Цицерон утверждал, что этому препятствуют чрезвычайные обстоятельства и чем скорее будут уничтожены главари бунта, тем быстрей будет подавлено восстание.
Против подобных действий резко выступил Цезарь. Он сказал, что только не соответствующие своему положению государственные мужи поддаются порывам страсти. Несмотря на его блестящее красноречие, его слова заронили в сенаторах подозрение в причастности Гая Юлия к заговору или, по крайней мере, в сочувствии к его участникам. Когда он покидал храм, толпа угрожала ему расправой.
Разумеется, Катон выступал за казнь заговорщиков. Это было вполне в его духе – действовать просто, прямо и грубо. Многие, в особенности сам Катон, полагали, что тот, кто живет целомудренной и аскетической жизнью, всегда прав. Так или иначе, но говорил он очень убедительно, и, возможно, именно его выступление подтолкнуло Сенат к решающему шагу. До заката того же дня Лентул, Цетег и несколько других заговорщиков были доставлены в подземную тюрьму Капитолия, где были задушены петлей палача, исполнявшего публичные казни. И хотя преступники заслужили подобную участь, такие действия являлись неконституционными, и когда всеобщее возбуждение и истерия поутихли, стало понятно, что допущена ужасная ошибка. В скором времени те, кто так жаждал крови заговорщиков, стали с таким же усердием требовать ссылки Цицерона.
Увы, это был далеко не единственный неблаговидный прецедент. Многие обрадовались возможности расправиться со своими врагами и тотчас принялись приводить свои замыслы в исполнение. К счастью, Цицерон, за исключением случая поспешной казни высокопоставленных заговорщиков, проявлял хладнокровие в отношении подобных обвинений и отклонял их с присущим ему сокрушительным сарказмом. Человек по имени Тарквиний, направлявшийся к Катилине и пойманный по дороге, заявил, что Красс передал ему депешу, ободряющую заговорщиков, и велел доставить ее их лидеру. Цицерон отказался поддержать выдвинутое обвинение, хотя и был рад тому, что на репутацию Красса легла тень. Позднее Красс заявит, что Тарквиния заставил дать обвинительные показания сам Цицерон, но я в это никогда не верил.
Катулл и Пизон, ярые враги Цезаря, пытались подкупить аллоброгов и других свидетелей, чтобы приписать Гаю Юлию участие в заговорщической деятельности. Выразительная речь Цезаря против смертного приговора обвиняемым преступникам сыграла им на руку. Но Цицерон и на этот раз отказался признать изустные обвинения, не имеющие доказательств.
Был ли Цезарь вовлечен в заговор? Безусловно, на это он был вполне способен, но я не думаю, что доказательством тому могла служить его речь в защиту заговорщиков. На протяжении своей карьеры Цезарь с радостью уничтожал толпы варваров, но никогда не торопился предавать смерти граждан Рима. Подобная снисходительность стала притчей во языцех, и враги, поначалу заподозрившие его в мягкосердечности, нередко подвергали его осмеянию за это качество. Спустя несколько лет он будет убит в результате очередного заговора, и многие из его участников окажутся теми самыми людьми, которых Цезарь в свое время пощадил, хотя имел все основания предать их смерти. Лично я никогда не считал Цезаря особенно милосердным: очевидно, поступая так, он демонстрировал презрение к врагам и уверенность в своей силе. Он всегда был тщеславным человеком.
Множество обладавших империем магистратов были направлены на борьбу с врагом за пределами Рима. Сложность обстановки заключалась еще и в том, что был конец года и многие должностные лица складывали свои полномочия, а иные еще не успели заступить в должность. Например, Квинт, избранный на будущий год претор, брат Цицерона, был послан в Бруттий, чтобы подавить мятеж сторонников Катилины. Ко времени прибытия к нему должны были перейти все должностные полномочия. Гай Антоний Гибрида, по‑прежнему обладающий империей консула, узнал о возникшей со стороны Катилины угрозе, когда находился в окрестностях Пицена. Претор Метелл Целер должен был выступить с армией на север. Поскольку Антоний собирался захватить Македонию, а Цицерон отказался от проконсульского командования, то Целеру досталась Цизальпинская Галлия. Предстоящая кампания являлась только частью его похода в эту провинцию. Претор Помпей Руф был послан в Капую, чтобы следить за тем, как расправляются с сообщниками Катилины в гладиаторских школах. После восстания Спартака нас не покидал страх, что гладиаторы вновь восстанут, а в те дни большинство школ, где их обучали, было сосредоточено в Капуе. Именно в Кампанье возник гладиаторский культ. Впрочем, в обычной жизни, когда гладиаторы не выступали на арене и не находились на службе у политиков в качестве уличных бойцов, они были самыми добросердечными людьми. Тем не менее они внушали страх.
Избранный претор Бибул был направлен к пелигнам, чтобы сокрушить местных сторонников Катилины. Большой военной силы для этого не потребовалось: это племя было немногочисленно, однако эти горцы всячески бравировали своей независимостью.
Многое из вышесказанного мне стало известно гораздо позже. Будучи всего лишь квестором, я не являлся членом Сената и потому не имел возможности слышать все упомянутые речи и принимать участие в дебатах. Все мое время и силы уходили на патрулирование улиц, и если мне где‑то и доводилось бывать, то только в общественных банях, частенько посещаемых сенаторами.
Тем не менее уже тогда мне было ясно, что я являюсь свидетелем предсмертной агонии старой Республики.

ГЛАВА 12

Я был принужден убивать, хотя не имел никакого желания это делать. Наступил новый год, и в должность вступили новые консулы. Цицерон к этому времени уже сам оказался в беде. Противники требовали привлечь его к суду, обвиняя в том, что он приговорил к смерти сообщников Катилины. Их главным доводом была незаконность его действий, а справедливы они были или нет, никого не интересовало.
Трибуны Непот и Бестия представили на рассмотрение Сената указ, отзывающий Помпея из Азии, чтобы направить его вместе с армией против бунтовщиков Катилины. Однако их попытка не увенчалась успехом, ибо Цицерон основательно подготовил почву. Было вполне очевидно, что любые магистраты, уполномоченные иметь дело с разрозненными бандами Катилины, справятся с этой задачей задолго до того, как на горизонте появится Помпей.
Я был призван на службу в армию Метелла Целера. Когда получил назначение, город уже обрел некоторое спокойствие. Граждане переоделись обратно в тоги, хотя на вершине Джаникулума по‑прежнему развевался красный флаг, означающий состояние войны. Когда я собирал свои вещи, чтобы отправиться в армию, у меня почему‑то было ощущение, что моя служба затянется надолго. Надел военную амуницию и велел рабам содержать в порядке дом до моего возвращения. Затем сел в седло и тронулся в путь по припорошенной мокрым снегом дороге, ведя на поводу вьючную лошадь, груженную моими пожитками.
Мне всегда было горько расставаться с Римом. Сердце сжималось от тоски всякий раз, когда приходилось уезжать из него не по собственной воле, и этот раз не был исключением. Провожать меня было некому, поэтому я выехал за ворота, как покидающий город одинокий странник.
Изрядно промерзнув после долгой дороги, я прибыл в лагерь Целера, который расположился возле Пицена. Как ни прекрасны мечты о славе, но, будучи в гражданской жизни квестором, в армии я стал всего лишь казначеем – должность, прямо скажем, не слишком героическая. Однако я с энтузиазмом занялся организацией снабжения. Работы хватало, поскольку армия была собрана наспех.
Удача стала покидать Катилину по мере того, как развивались события в Риме. Поначалу он располагал достаточно большими силами, включавшими людей Манлия и сторонников, последовавших за ним из Рима. На его стороне сражались ветераны, дезертиры, беглые рабы и прочие недовольные, количество которых оказалось довольно внушительным. Потом, когда до них дошла весть о казни заговорщиков в Риме, бойцы армии Катилины стали понемногу разбегаться. Таким образом казнь преступников, хотя и незаконная, послужила на благо Республики.
В конце кампании нам пришлось сражаться с двумя неполными легионами. Битва состоялась в верховьях реки Арно, в районе Пистойи. Отступая в Галлию, Катилина все больше углублялся в горы. Узнав от дезертиров, куда движется Катилина, Целер пошел в обход и расположился со своими легионами у него на пути. В то же время Антоний, силы которого были значительно больше, медленно продвигался на север, в результате чего Катилина оказался в ловушке.
В день решающей схватки я восседал на коне при полных доспехах, в которых чувствовал себя весьма неловко. Рядом со мной находился Целер. Впереди стояли два неполных легиона повстанцев – жалкая сила, дерзнувшая покорить мир, но в ее рядах сражались бывалые солдаты, и мы понимали, что битва будет не из легких. По команде Целера раздался звук трубы, и армии бросились навстречу друг другу.
Несмотря на то что исход боя был предрешен, повстанцы сражались с отчаянной отвагой. Горько было глядеть на римлян и прочих италийцев, которые проявляли невероятный героизм, зная наверняка, что сражение для них проиграно. Кавалерийских отрядов среди них не было. Спешившись, Катилина отправил своего коня в тыл, а сам присоединился к своим воинам – жест истинного полководца.
Летали копья, сверкали мечи, оружие грохотало по щитам и доспехам. Это был долгий, тяжелый и изнурительный бой, ибо наш противник не сдавался. В тот день не было взято в плен ни одного человека и ни один из поверженных врагов не молил о пощаде, хотя я был уверен, что Целер готов был даровать им жизнь. Со стороны можно было подумать, что они заразились безумием и отчаянием Катилины.
Я видел его в самый разгар боя. Наше войско несло тяжелые потери – сражение было жестоким. Мы с Целером заняли позицию неподалеку от центра, от Катилины нас отделяло несколько рядов всадников. Я видел, как он орудовал своим мечом, подавая своим людям пример отваги. По мере того как фланги и передние ряды его войска распадались на части, он стал прокладывать мечом путь вперед. В конце концов Катилина прорвался сквозь нашу линию обороны и стал продвигаться вглубь, очевидно намереваясь вывести из строя нашего командира. Это было достойное пера Гомера действо, принадлежавшее скорее к области легенд, чем к реальному миру.
До того как он погрузился в кровавое месиво, рубя врагов направо и налево, я поймал на себе его взгляд, в котором прочел горький укор, хотя это могло и привидеться в тот миг моему воспаленному взору. И все же думаю, что не ошибся. Потом Катилина рухнул наземь и больше уже не встал.
На какое‑то время воцарилось странное затишье, и лишь потом все поняли, что битва окончена. Раздались победные крики солдат, которые начали чествовать Целера как полководца‑победителя . Он тотчас прервал их, считая это непозволительным после битвы, в которой полегло множество наших сограждан. Пристыженные солдаты принялись собирать с поля боя трофеи. К нам подошел центурион, несущий голову Катилины и его меч.
Я взял меч, а голову Целер велел отправить в Рим. Он обернулся ко мне как раз тогда, когда я рассматривал это добротное оружие с рукояткой из слоновой кости, украшенной извивающейся по ней спиралью змеей с рубиновыми глазками.
– С этого все началось, – заметил я.
– Что ты имеешь в виду? – осведомился Целер.
– Ничего.
– Если не ошибаюсь, это африканский меч? – спросил Целер. – Должно быть, он где‑то его подобрал во время своей пропреторской службы несколько лет назад.
– Он подобрал не один такой меч, – пробормотал я.
– Сохрани его на память об этом печальном событии, – посоветовал мне Целер.
Я так и поступил. И до сих пор храню меч Катилины.
– А что теперь? – осведомился я у Целера немного погодя.
– Почему бы тебе не поехать со мной? Я уже говорил с твоим отцом. Сейчас для тебя Рим ничего хорошего не сулит. Через несколько месяцев прибудет Помпей, и между вами начнется вражда. У Красса также хватает причин тебя не любить. Если станешь моим проквестором в Галлии, то сможешь применить свой былой опыт. А когда вернешься в Рим, эти двое о тебе уже забудут.
Я поразмыслил над его предложением и ответил:
– Согласен.
Так пал Луций Сергий Катилина – человек, который никогда не мог признать, что лишен величия, и который всегда был лишь орудием в руках более выдающихся людей.
Описанные мною события произошли между 691 и 692 годами от основания Рима, в консулат Марка Туллия Цицерона и Гая Антония Гибриды, которых сменили на этих постах Децим Юний Силан и Луций Лициний Мурена.

СЛОВАРЬ

(Дефиниции относятся к последнему веку Римской республики)
Авгур  – должностное лицо, наблюдавшее за знамениями для того, чтобы использовать их в государственных целях. Он мог запретить исполнение деловых обязанностей и собрания в случае появления неблагоприятных знамений.
Атрий  – первоначально это слово означало «жилище». В республиканские времена так стала называться прихожая дома, в которую человек попадал прямо с улицы и которую использовали для приема посетителей.
Базилика  – здание, в котором заседали суды в неблагоприятную погоду.
Браки  – настоящий брак допускался исключительно для свободных граждан (рабам позволялось только сожительство). Брак мог быть заключен тремя способами. Древнейший назывался conferreatio  (от far, panis far‑reus  – лепешка, которую выпекали для брачной церемонии). Жених и невеста предлагали эту лепешку Юпитеру в присутствии понтифика и фламина Юпитера. В последний период Республики такой брак имел место только среди священнослужителей. Следующий за ним по времени способ заключения брака назывался «покупка» (coemptio ), так как он состоял в фиктивной покупке невесты женихом. В отличие от conferreatio  данный брак мог быть легко расторгнут. Третьим, наиболее распространенным способом заключения брака был «союз» (usus ), который представлял собой простое сожительство мужчины и женщины в течение года, если только в этот период женщина не провела трех ночей подряд вне дома мужчины, у которого жила.
Война с рабами  – восстание рабов под предводительством фракийца Спартака в 73–71 годах до н. э. Подавлено Крассом и Помпеем.
Вольноотпущенник  – освобожденный раб. Формальное освобождение от рабства предоставляло все гражданские права, за исключением права занимать публичную должность. Неформальное освобождение от рабства давало свободу без избирательного голоса. Во втором или в крайнем случае третьем поколении потомки вольноотпущенников становились полноправными гражданами.
Всадники  – первоначально так называли состоятельных римских граждан, имеющих собственного коня и сражающихся в кавалерии. Они достигали этого статуса при обретении соответствующего имущественного положения и составляли обеспеченный средний класс общества. В собрании центурий всадники формировали восемнадцать центурий и некогда пользовались правом голосовать первыми, которое утратили вместе с исчезновением своей военной функции. Сборщики податей, дельцы, ростовщики, откупщики – выходцы из класса всадников.
Гаруспик  – член коллегии этрусских жрецов‑профессионалов, которые читали знамения по внутренностям жертвенных животных.
Гений  – руководящий дух, под покровительством которого находился человек или местность.
Гладиатор  – буквально означает «меченосец». Им мог быть раб, военнопленный, осужденный преступник или свободный человек – доброволец, который сражался до смерти в боях, называемых мунера. Всех участников арены называли меченосцами, хотя некоторые из них дрались на другом оружии.
Гладий  – короткий, широкий двусторонний меч римских воинов, назначением которого было пронзать врага. Меньший по размеру, более древний гладий был оружием гладиаторов.
Диктатор  – абсолютный властитель, избираемый Сенатом и консулами на случай чрезвычайных обстоятельств. Срок его полномочий никогда не превышал шести месяцев. На это время ему вверялась неограниченная власть, которую он мог применять в случаях особой важности. В отличие от консулов его правление не было коллегиальным и подотчетным. Знаками отличия диктатора были белая тога с пурпурной каймой и курульное кресло. Его сопровождало двадцать четыре ликтора, как и обоих консулов. Диктатура в Риме была явлением чрезвычайно редким и в последний раз имела место в 202 году до н. э. Диктатуры Суллы и Цезаря были неконституционными.
Диоскуры  – Кастор и Полидевк, сыновья Зевса и Леды. Римляне считали их покровителями своего города.
Дозорный  – ночной страж. Он должен был арестовывать пойманных преступников, но его обязанности сводились главным образом к функциям пожарника. Дозорные не были вооружены, их снаряжение составляли ведра и дубинки.
Иды  – 15 марта, мая, июля и октября, а также тринадцатые числа всех остальных месяцев.
Империй  – древняя власть царей, дающая право командовать армией, вводить законы и запреты, учреждать телесные наказания и смертные приговоры. Во времена Республики империй был поделен между консулами и преторами, но трибуны могли вмешаться и обжаловать их решения по гражданским делам, а по истечении полномочий консулы и преторы несли ответственность за свои действия. Неограниченный империй имел только диктатор.
Инсула  – буквально означает «остров». Большой район многоэтажных застроек.
Календы  – первое число каждого месяца.
Калиги  – римские военные башмаки, тяжелые сандалии с подбитой гвоздями подошвой.
Квестор  – низшая из избираемых должностей. Квесторы заведовали государственной казной, решали финансовые вопросы, такие как оплата публичных работ. Они также выступали в качестве помощников высших магистратов, полководцев и наместников провинций. Квесторов избирали ежегодно на собрании триб.
Квирин  – обожествленный Ромул, небесный покровитель Рима.
Кесты  – классические бойцовские перчатки, сделанные из кожаных полосок, усиленных пластинами с шипами из бронзы.
Клиент  – человек, находившийся в подчиненном положении по отношению к патрону, которого он был обязан сопровождать на войне и в суде. Вольноотпущенники становились клиентами своих бывших хозяев. Это общественное положение передавалось по наследству.
Колонии  – города, завоеванные Римом, где селились римские граждане. Позднее – поселения, основанные отставными ветеранами легионов. После 89 года до н. э. все италийские колонии получили полные права гражданства. Колонии в провинциях имели ограниченные права гражданства.
Комплювий  – отверстие в крыше для проникновения света.
Консул  – высший магистрат (должностное лицо) во времена Республики. Консулы переизбирались каждый год. Их знаками отличия являлись тога претекста и курульное кресло. Каждого консула сопровождало двенадцать ликторов. Эта должность подразумевала всю полноту государственной власти (полный империй). По истечении своих полномочий бывший консул обычно направлялся в провинцию, которой управлял в качестве проконсула. При этом он имел те же знаки отличия и то же количество ликторов, что и консул. В пределах этой провинции его власть была абсолютной.
Курия  – расположенный на Форуме дом, в котором происходили заседания Сената.
Курульное кресло  – складной стул с ручками, который являлся знаком отличия курульных магистратов и верховного жреца Юпитера.
Латифундии  – большие земельные поместья или плантации, обрабатываемые рабами. Во времена поздней Республики они значительно увеличились по размерам, что привело к почти полному уничтожению класса крестьян.
Легаты  – подчиненные командиры, избранные Сенатом для сопровождения полководцев и правителей.
Легион  – базовая единица римской армии. По штату он насчитывал шесть тысяч воинов (легионеров), но обычно их число не превышало четырех тысяч. Вооружены как тяжелая пехота: их воинское облачение состояло из большого щита, кирасы, шлема, гладия и легкого или тяжелого копья. К каждому легиону было прикреплено одинаковое количество вспомогательных отрядов, составленных из воинов, не являющихся римскими гражданами. Эти отряды представляли собой легкую и тяжелую пехоту, кавалерию, отряды стрелков из лука и пращи. Вспомогательные отряды были организованы не как легионы, а как когорты.
Ликтор – страж, обычно из числа вольноотпущенников, при высшем должностном лице, которого он сопровождал, неся в руках фасцию. Ликторы собирали собрания, посещали публичные жертвоприношения и осуществляли наказания по приговорам. Диктатора сопровождало двадцать четыре ликтора, консула – двенадцать, пропретора – шесть, претора – два, а фламина Юпитера – один.
Марсово поле  – площадь, расположенная за пределами древней городской черты, первоначально использовавшаяся для проведения собраний и военно‑полевых учений. На нем происходили народные собрания. В более поздние республиканские времена на Марсово поле уже вторглись городские постройки.
Мундус Цереры  – яма в Древнем Риме, вырытая Ромулом при основании города, считавшаяся входом в царство мертвых.
Мунера  – особый вид гладиаторских боев, не обозначенных в официальном календаре. Первоначально они были связаны с культом мертвых, впоследствии утратили это значение. В таком виде боев, как munera sine missione , все побежденные предавались смерти и сражение шло до тех пор, пока на ногах не оставался лишь один боец. Бои munera sine missione  периодически запрещались законом.
Муниципии  – статус муниципий присваивался имевшим, как правило, самоуправление городам, жители которых имели ограниченные права римского гражданства, но к периоду поздней Республики их гражданство стало полным. Житель муниципий мог получить любую публичную должность. Примером тому служит Цицерон, который был не римлянином, а жителем муниципии Арпинум.
Народные собрания  – их существовало три типа. Собрание центурий и два Собрания триб.
Нобилитет  – семьи, как патрицианские, так и плебейские, чьи члены занимали консульские должности.
Новый человек  – человек, первым в своем роду ставший консулом, причислив тем самым свою семью к нобилитету.
Ноны  – седьмые числа марта, мая, июля и октября и пятые числа всех остальных месяцев.
Оптиматы  – партия «лучших людей», то есть аристократов и их сторонников.
Палла  – древнеримское женское одеяние, имевшее форму квадратного или продолговатого четырехугольного пледа, иногда с вышивкой.
Партии в цирке  – болельщики, принадлежавшие к одному из четырех принимавших в скачках сообществ – «красных», «белых», «голубых» и «зеленых». Большинство римлян были фанатично привержены одной из них.
Патриций  – потомок одного из основоположников Рима. Некогда только патриции могли занимать публичные должности и быть жрецами, а также заседать в Сенате, однако эти привилегии постепенно были утрачены, если не считать некоторых жреческих должностей, которые остались за патрициями. К концу существования Республики насчитывалось всего четырнадцать патрицианских родов.
Патрон  – человек, имеющий одного или более клиентов, которых он был обязан защищать, давать им советы и оказывать прочую помощь. Эти взаимоотношения были наследственными.
Перистиль  – внутренний двор, окруженный колоннадой.
Плебеи  – все граждане, за исключением патрициев.
Понтифик  – член коллегии высших жрецов Рима. Они осуществляли надзор за всеми сакральными обрядами, как государственными, так и частными, а также были ответственны за календарь. Во времена поздней Республики их было пятнадцать – семь патрициев и восемь плебеев. Глава коллегии носил титул Великого понтифика, который теперь перешел к Папе Римскому.
Популяры  – партия простых людей.
Претор  – судья и магистрат, ежегодно избираемый наряду с консулами. В последний период Республики существовало восемь преторов. Главным из них был городской претор, который выносил решения по гражданским делам. Существовал претор по делам иностранцев. Остальные занимались уголовными преступлениями. Знаками отличия преторов были тога претекста и курульное кресло. Претора сопровождало двое ликторов. Должность подразумевала империй. После ее освобождения бывший претор становился пропретором и направлялся в какую‑нибудь провинцию, в которой обладал полным империем.
Принцепс  – первый в списке древнеримских сенаторов, обычно старейший из бывших цензоров.
Проскрипционные списки  – списки имен врагов народа Рима, опубликованные Суллой. Каждый имел право убить того, кто был помещен в такой список, за что ему причиталась награда, которая обычно представляла собой часть имущества убитого.
Пугио  – прямой двусторонний кинжал римских воинов.
Регия  – строение в Древнем Риме, размещенное на римском Форуме. Первоначально – резиденция царей Рима, позднее – местопребывание Верховного понтифика.
Римские имена  – римляне имели три имени: преномен, номен и когномен. Преномен – личное имя, например Марк, Секст, Гай. Номен – название клана или рода. Именем женщин была женская форма номена ее отца. Так, дочь Гая Юлия Цезаря должна была именоваться Юлией. Когномен – семейное имя, которое принадлежало лишь одной ветви рода. Например, Гай Юлий Цезарь означало, что он был из ветви Цезарей рода Юлиев. Некоторые плебейские семьи не брали себе когномен, например, Марий и Антоний.
Ростра  – монумент, возведенный на Форуме в честь морского сражения у мыса Анциуме в 338 году до н. э. Его украшали ростры – носовые тараны вражеских кораблей. Площадка у основания Ростры использовалась как ораторская трибуна.
Сагум  – римская военная одежда, сшитая из шерстяной ткани и всегда выкрашенная в красный цвет. Надеть сагум означало войти в состояние войны, поскольку мирной одеждой граждан являлась тога. Когда граждане встречались на собрании центурий, они надевали сагум в знак его древней роли при сборах на войну.
Салии  – танцовщики. Две коллегии жрецов, посвященных Марсу и Квирину, которые отправляли свои обряды соответственно в марте и октябре. Каждая коллегия состояла из двенадцати юных патрициев, чьи родители были живы. Во время празднеств они надевали вышитые туники, увенчанные бронзой шлемы и нагрудники кирас. В руках у них были священные щиты и жезлы. Их процессия направлялась к главным алтарям Рима, и перед каждым они исполняли военный танец. Этот ритуал был таким древним, что в I веке до н. э. смысл их песен и танцев уже был никому не понятен.
Сатурналии  – шумный и веселый праздник Сатурна, который отмечался ежегодно с 17 по 23 декабря. В это время люди обменивались подарками, выплачивали долги, а хозяева наносили визиты своим рабам.
Сенат  – высший совещательный орган Рима. В его состав входило от трех до шести сотен человек, каждый из которых хотя бы раз был избран на какую‑нибудь должность. Прежде он был высшим управляющим органом, но в последние годы существования Республики его законодательные и судейские обязанности перешли к народным собраниям и судам. Главными функциями Сената стали иностранная политика и награждение полководцев. Привилегией сенаторов было облачаться в сенаторскую тунику.
Сика  – односторонний кинжал или короткий меч различных типов. Он был популярен среди разбойников и фракийских гладиаторов. Это оружие считалось недостойным.
Собрания центурий  – первоначально Собраниями центурий назывались ежегодные военные собрания граждан, во время которых они присоединялись к своей армейской части (центурии). Существовало 193 центурии, которые подразделялись на пять классов на основе имущественного ценза. Они избирали высших магистратов: цензоров, консулов и преторов. В годы Республики Собрания центурий превратились в исключительно избирательный орган, утратив свой военный характер.
Солярий  – сад под крышей дома и внутренний дворик.
Стола  – верхняя одежда, род туники с узкими рукавами и обшлагами.
Строфиум  – кожаная полоска, которую женщины носили под верхней одеждой или поверх нее для поддержки груди.
Субура  – район Рима, расположенный у склонов Виминала и Эсквилина, известный трущобами, шумными лавками и крикливыми обитателями.
Тарпейская скала  – утес с западной стороны Капитолийского холма, с которого сбрасывали преступников. Скала была так названа по имени римской девушки Тарпеи, которая, как гласит легенда, предала римлян, открыв городские ворота их врагам сабинянам.
Тога  – верхнее одеяние римских граждан. У высшего класса она была белой, у бедняков и людей, находящихся в трауре, – более темных тонов. Тогу претексту, белую с пурпурной полосой, носили курульные магистраты, государственные священники во время жреческой церемонии и мальчики, не достигшие зрелого возраста. Тога пикта, пурпурного цвета с вышитыми золотой нитью звездами, была облачением полководца во время Триумфа, а также магистрата во время Публичных игр.
Трибун  – представитель плебеев, обладающий властью вносить на рассмотрение законопроекты и налагать вето на решения Сената. Только плебей мог занять эту должность, не имеющую полноты государственной власти (империя). Военными трибунами избирались молодые люди из числа сенаторов или всадников. В их обязанности входило помогать полководцам. Зачастую это был первый шаг в политической карьере.
Трибы  – изначально название трех классов патрициев. Во времена Республики все граждане были поделены на трибы. Существовали четыре городские трибы и тридцать одна деревенская. Новых жителей приписывали к уже существующим трибам. Было два собрания триб. Первое – собрание всех граждан, поделенных на трибы, которые избирали низших магистратов – курульных эдилов и квесторов, а также военных трибунов. Второе – собрание плебеев, состоящее только из плебеев, которое избирало плебейских трибунов и эдилов.
Триумвир  – член триумвирата, союза трех политических деятелей. Наиболее известен триумвират Цезаря, Помпея и Красса. Позднее – триумвират Антония, Октавиана и Лепидия.
Триумф  – торжественная церемония празднования военной победы. Эту честь мог оказать только Сенат. До тех пор пока он не давал разрешения войти в город, полководец‑победитель обязан был находиться за чертой города. Как только он пересекал его черту, с него тотчас слагались полномочия главнокомандующего. Полководцу, названному триумфатором, оказывались царские, почти божественные почести. В день своего Триумфа он практически становился богом. Позади него стоял раб и периодически напоминал ему о его смертном происхождении, дабы не вызвать зависти у богов.
Туника  – длинная свободная рубаха без рукавов или с короткими рукавами, которую граждане носили как домашнюю одежду или надевали под тогу, если выходили на улицу. Тунику с широкой пурпурной полосой, идущей сверху донизу, носили сенаторы и патриции. В тунику с узкой полосой облачались всадники. Пурпурную тунику с вышитыми золотом звездами надевали полководцы во время празднования своего Триумфа.
Фасции  – пучок прутьев, привязанный к топору ликтора красной лентой и символизирующий верховную римскую власть.
Фламин  – верховный жрец, отправляющий службу определенному государственному богу. Коллегия фламинов состояла из пятнадцати членов, из них трое были выходцами из патрициев, а двенадцать – из плебеев. Трое высших жрецов являлись фламинами Юпитера, Марса и Квирина. Они отвечали за ежедневные жертвоприношения, носили отличительный головной убор и были ограничены многочисленными ритуальными запретами. Высшему жрецу Юпитера было предписано носить тогу претексту, сотканную его женой, восседать на курульном кресле и иметь одного ликтора. Он также мог заседать в Сенате. В коллегию фламинов войти было трудно: для этого надлежало быть выдающимся человеком. Данное назначение жрецы получали на всю жизнь. Фламины не могли принимать участие в политике.
Форум  – торговая площадь, на которой также проводились различные общественные мероприятия. Первоначально так назывался римский Форум, который располагался на низменности, окруженной Капитолийским, Палатинским и Целийским холмами. Здесь находились наиболее важные храмы и публичные сооружения. Римляне здесь проводили большую часть дня. Заседания суда на Форуме в хорошую погоду проходили на открытом воздухе. Когда он был выстлан камнем и превратился в исключительно деловой центр города, рыночная торговля переместилась на Бычий форум (мясной рынок), располагавшийся рядом с Большим цирком. Однако на окраинах северной и южной частей Форума остались небольшие торговые лавки.
Храм Весты  – хранилище священного огня, которое тщательно оберегали весталки, посвященное богине домашнего очага. Сюда обычно помещали на хранение документы, в особенности завещания.
Храм Сатурна  – здание, под которым располагалась государственная сокровищница. Он также являлся складом военных штандартов.
Храм Юпитера Капитолийского  – наиболее известный храм государственной религии. Триумфальные процессии завершались жертвоприношением в этом храме.
Цензор  – магистрат, обычно избираемый раз в пять лет, контролирующий перепись граждан, а также проводящий чистку Сената от недостойных членов. Цензоры могли запретить отправление определенных религиозных культов, а также те проявления роскоши, которые пагубным образом влияли на общественную нравственность или были признаны «неримскими». Они носили тогу претексту и сидели на курульных креслах, но, поскольку у них не было исполнительной власти, их не сопровождали ликторы. Эта должность не имела полноты государственной власти (империя). Цензоры зачастую избирались из числа бывших консулов. Цензорство рассматривалось как венец политической карьеры.
Центурион  – «командующий сотней», но на практике в состав центурии входило около шестидесяти человек. Центурионы выдвигались из армейских низов и являлись опорой профессиональной армии.
Цирк  – первоначально так назывался ипподром. Самым первым и крупным был Большой цирк, находившийся между Палатинским и Авентинским холмами. Более поздний и меньший по размеру Фламиниев цирк располагался за городской стеной на Марсовом поле.
Школа Статилия  – так называлась школа гладиаторов, но гладиаторские представления не являлись играми.
Эдилы  – выборные должностные лица, которые вели надзор за городом и общественной жизнью горожан, отвечали за выдачу зернового пособия, организацию рыночной торговли и устройство общественных празднеств. Существовали эдилы плебейские и курульные, то есть выходцы из патрициев. Плебейские эдилы не имели никаких знаков отличия, курульные носили тогу претексту и сидели на курульных креслах. Курульные эдилы могли участвовать в судейском разбирательстве гражданских дел, связанных с торговлей и денежным обращением, плебейские эдилы могли только взимать штрафы. В остальном их обязанности совпадали. В связи с тем, что большое значение обрели Публичные игры, человек, проявивший себя на должности эдила, зачастую избирался на более высокие посты. Эта должность была важным шагом в политической карьере. Должность эдила не имела империя.
Coitio  – политический альянс между двумя людьми, объединившими свои избирательные блоки. Обычно этим словом обозначается соглашение между политиками, которые были во всех прочих отношениях антагонистами, заключаемое для того, чтобы избавиться от их общих конкурентов.
Patria Potestas  – абсолютная отцовская власть над детьми, которые по закону не могли ни владеть собственностью, пока жив отец, ни жениться без его согласия. Теоретически отец имел право продать или отправить на смерть любого своего ребенка, но в республиканские времена это право стало фикцией.
SPQR – senates populusque Romanus (Сенат и народ Рима). Формула, воплощающая независимость Рима. Ее использовали в официальной переписке, документах и общественных трудах.